Кроме того, миссис Лам обнаружила, что я тайком пробираюсь домой поздним вечером, когда она ужинает. И хотя она меня никогда не бранила, по её лицу легко было узнать, когда она бывала чем-нибудь недовольна. К тому же она могла добродушно улыбаться и сиять всем своим румяным лицом, но при этом отчитать по первое число.

— У нас в школе есть одна учительница, мисс Дженнингс, — сказала Летиция. — Она очень похожа на миссис Лам, правда, пока она еще не такая толстая. А что было дальше, дядюшка Тим? Как ты её увидел?

— Как я уже сказал, — лицом к лицу. Я шел через рощицу в том же дальнем конце поля, где смыкались два ряда живой изгороди. И вдруг я весь похолодел — и я совершенно убежден, что даже шапка поднялась у меня на голове, потому что волосы под ней встали дыбом. Я не могу тебе сказать, во что она была одета. Но когда я пытаюсь вспомнить все, что было в тот вечер, мне кажется, что она была укутана с головы до ног во что-то дымчатое и прозрачное, как луна в полнолуние или как голубые колокольчики в лесу, когда смотришь на них немножко издали. Ты мне не поверишь, но я очень отчетливо разглядел её лицо, так как долго смотрел ей в глаза. Они тоже были голубые, как голубое пламя в камине, если там горит дерево, особенно старое корабельное дерево, в котором есть примесь соли или меди. Лицо её было полузакрыто прядями волос, ниспадавшими на хрупкие плечи. Я забыл обо всем на свете. Я был совершенно один, маленький, уродливый, нелепый человеческий звереныш, смотрящий, как во сне, в эти странные, неземные глаза. Мы оба не шевелились: в её лице я не прочел и намека на то, что она меня знает, признаёт, осуждает или боится. Но по мере того как я смотрел в её глаза, — не знаю, как тебе это описать, — я ощутил еле уловимую перемену в её взгляде. Представь себе, что ты смотришь летним вечером на море из высокого окна или с края скалы, и вдруг из синевы вспорхнут — и снова исчезнут в ней — морские птицы. Мы, ничтожные смертные, умеем улыбаться одними глазами. Но у нее была какая-то особая улыбка, которая предназначалась только мне. Наверно, ангелы с небес так улыбались Иакову ^[132], который спал, положив голову на камень. Да и они, наверно, не часто так улыбаются.

Какой-то внутренний голос говорил мне, что она не испытывает ко мне неприязни. И в то же время она молила меня больше не приходить и не вторгаться в её убежище. Что она делала в этом мире? Насколько одинока была? Где и с кем бывала, когда не приходила на поле около дома миссис Лам? Этого я не знаю. Она как бы хотела мне поведать, что не желает мне зла и молит не преследовать её больше. И если подумать, то и действительно, какое я имел на это право, не говоря уже о том, что это было более чем невоспитанно? Потом она исчезла.

— Совсем исчезла? — воскликнула Летиция, опустив голову.

— Видишь ли, спрятаться в сумерках в тени под деревьями было нетрудно, а кроме того, вдоль поля шла густая изгородь. Да, дорогая, она исчезла, и с тех пор я не видел ни её, ни кого-либо на нее похожего… Вот видишь, — заключил мистер Болсовер, — как я тебе и говорил, сказки не получилось.

Моргая, будто филин, разбуженный утренним солнцем, мистер Болсовер глядел на свою маленькую племянницу. Летиция молчала.

— Нет, это все-таки сказка, дядюшка Тим, — наконец проговорила она. — Как бы я хотела… Но не стоит об этом говорить. А что было потом? Что было с пугалом, со старым Джо, дядюшка Тим? Как он оказался тут?

— А-а, старик Джо! Старый мошенник! Дело в том, что я так и не мог забыть тот вечер. Спустя много-много лет, — к тому времени я уже был взрослым молодым человеком, лет этак двадцати, — я приехал погостить на пару дней к миссис Лам. Увы, и она постарела, и её кухарка тоже. Как только я смог выйти из дому, я направился к полю у леса. Время было предзакатное, как и тогда. И поверишь ли, там, на своем обычном месте, стоял, как ни в чем не бывало, старый Джо, только ячмень, который он охранял в то лето, был ему выше колен. И уж не знаю, в чем было дело — может быть, я сам изменился, может быть, фея давно покинула свое прежнее убежище, а может быть, старый Джо служил ей только лазейкой, чтобы она могла переходить из своего мира в наш… Кто может сказать?

Как бы то ни было, теперь старый Джо, — мистер Болсовер понизил голос, — был на вид такой же опустевший, покинутый и привыкший к одиночеству, как сейчас.

Наряжен он был по-новому, и, конечно, на нем была немыслимо старая черная шляпа, какую мог носить разве что мистер Гайавата-Лонгфелло ^[133]. Такую шляпу мог носить только поэт, и то не всякий, а тот, у которого есть большущая белая борода. Как ты думаешь, что я сделал?

— Надеюсь, ты не украл его, дядюшка Тим?

— Нет, Летиция. Гораздо хуже — я пошел и купил его, хотя «купил» — не совсем точное слово. Я пошёл пряма к старому фермеру, фермеру Джонсу. Он был такой же грузный и краснолицый, как и раньше, но бакенбарды у него совсем поседели. Я спросил его, сколько он хочет за свое старое пугало с ячменного поля. Я добавил, что мальчишкой был знаком со старым Джо и мы даже были большие друзья. Фермер, тучный, как морж, сидел в кресле на кухне и смотрел на меня своими черными, хитро поблескивающими глазами, словно я был сумасшедший. «Ну и насмешил ты меня. Вот уж начудил, так начудил!» — произнес он наконец. И сколько, ты думаешь, он запросил?

Летиция задумалась, глядя в землю; но, судя по тому, как часто она моргала, сосредоточиться ей не удавалось.

— Фунтов пять? — предположила она. — Или это чересчур дорого, дядюшка Тим? Даже за старого Джо? — Ей показалось, что старый мистер Болсовер не слышит её, погрузившись в какие-то свои мысли, и, пытаясь вернуть его к предмету их разговора, она добавила: — Но за такое прекрасное пугало это ведь очень дешево!

— Нет, дорогая, не угадала. Ни о каких деньгах речь не шла. Не только о пяти фунтах — даже о двух пенсах. Фермер сказал: «Отдай мне свою трубку, да набей её покрепче табачком, — и забирай его со всеми потрохами». Вот я и забрал его. И рад, что не за деньги.

— И я, — сказала Летиция. — Трубка — это не так обидно, как деньги, правда ведь, дядюшка Тим? А фея… ты так больше и не видел её?

— В точном смысле этого слова — не видел. Но вопрос, по-моему, в том, что именно мы разумеем, когда говорим — «видеть». Словами это объяснить невозможно. Как тебе кажется?

— Мне тоже кажется, что невозможно, — согласилась Летиция, тряхнув головой, и снова замолчала.

Низкий дом с широкими окнами, утопающий в море цветущего клематиса и жасмина, притаился на солнцепеке у них за спиной и как бы все время прислушивался к их разговору. Крошечные бабочки, похожие на лоскутки голубого неба, порхали и кружились над цветами. Звон колоколов, доносившийся сквозь лесок с высокой каменной колокольни деревенской церкви, приглушенно и торжественно плыл в летнем воздухе. Во всей этой картине было столько покоя, что казалось, будто мир вокруг остановился и застыл.

А невдалеке, в тени бледно-зеленых ив, в своем черном, потертом сюртуке и в немыслимой шляпе, надвинутой на один глаз, стояло пугало, подняв вверх тощую руку. Оно стояло совершенно неподвижно, и было похоже, что оно ни в ком не нуждается. Может быть, в свое время оно и служило кому-то убежищем (как убежден был старый мистер Болсовер, если только все это ему не привиделось), но кто бы ни был этот временный гость, он давно уже покинул свой приют.

Летиция, подняв голову, пристально посмотрела дядюшке в лицо.

— Мне кажется, дядюшка Тим, — сказала она чуть слышно, — мне кажется, — только ты не сердись на меня, если я тебе скажу, — но, по-моему, ты был немножко влюблен в эту фею. Разве не так, дядюшка Тим? Ну скажи!

В ответ мистер Болсовер только вздохнул и продолжал сидеть, жмурясь от яркого солнца.

— Какой божественный аромат! — пробормотал он себе под нос. — Яблочная шарлотка! Перебивает даже запах гвоздики… Вот что я скажу, Летиция: мы что-то засиделись. Пора нам размять наши старые кости. Пойдем-ка спросим Старого Джо.