— Так преврати меня, — только и говорил канцлер. Назвавшийся колдуном пытался это сделать. Он произносил заклинание, а канцлер смотрелся в зеркало. Потом кивал двум солдатам, те привязывали самозванца к спине мула и пинками выпроваживали из лагеря. Таких самозванцев было множество (как-никак мула они на этом зарабатывали), так что жизнь канцлера была не лишена острых ощущений.

Но теперь канцлер истосковался по простым радостям домашнего очага. После работы во дворце он любил копаться у себя в саду, любил после ужина рассказывать жене о тех важных и значительных делах, которые совершил с тех пор, как не виделся с ней, любил производить на нее впечатление тем, что владел множеством государственных тайн, — пусть она и не пытается выведать их у него. Женщина меньшего такта сочла бы эту тему закрытой, но жена канцлера знала, что муж только и ждет, чтобы его порасспросили как следует. Однако никакого вреда от этого не происходило: ведь секреты эти казались ей такими скучными, что не хотелось ни с кем ими делиться…

— Помогите же мне снять плащ, — прервал его размышления знакомый голос.

Канцлер протянул руки и начал водить ими в воздухе, пока они не наткнулись на что-то твердое. Он снял плащ — и король возник перед ним.

— Благодарю вас. Ну, управился! В последний момент я чуть было не передумал, они такие красивые, но я заставил себя. Бедняга спал, как ягненок. Любопытно, что он скажет, когда проснется.

— Вы их принесли? — в волнении спросил канцлер.

— Мой дорогой канцлер, что за вопрос! — Король достал бакенбарды из кармана. — Утром мы укрепим их на мачте возле нашего флага, чтобы видела вся Бародия!

— Ему это не понравится, — хмыкнул канцлер.

— Не знаю уж, как он выкрутится, — сказал Мерривиг.

Король Бародии тоже этого не знал.

В то утро он проснулся оттого, что чихнул. Одновременно он ощутил странное дуновение воздуха над щекой. Он поднял руку к лицу — и сразу понял, что случилось самое худшее. Король немедленно послал за канцлером. Тот вошел — и увидел спину своего августейшего монарха.

— Канцлер, — сказал король, — приготовьтесь к страшному удару!

— Да, сир! — Канцлера охватила нервная дрожь.

— Сейчас вы увидите такое, чего никто еще не видел за всю историю Бародии.

Канцлер взволнованно ждал, не имея ни малейшего представления о том, что же произойдет. Минуту спустя ему почудилось, что палатка поплыла у него перед глазами, и он потерял сознание. Когда он пришел в себя, король лил ему на голову воду и шептал на ухо безыскусные слова утешения.

— О, ваше величество, ваше величество, — прошептал бедный канцлер. — Не знаю, что и сказать. Кто же это осмелился на такое ужасное деяние?

— Дурак этакий, а я откуда знаю? Уж не воображаете ли вы, что я бодрствовал, пока это надо мной совершали?

Канцлер оцепенел. Он привык, чтобы его называли дураком, но прежде он выслушивал это от владельца пары устрашающих рыжих бакенбард. Терпеть же подобное оскорбление от человека с располневшим и не внушающим доверия лицом он вовсе не был расположен. Но канцлер сдержался.

— Что же вы, ваше величество, намерены делать?

— Я предполагаю сделать следующее. При этом на вас ляжет тяжелая обязанность. Для начала объявите нашим воинам, что я занят беседой с могущественным волшебником и потому не могу предстать перед армией сегодня утром. К концу дня вы объявите, что волшебник открыл мне способ одержать победу над наглыми евралийцами, что ради победы я должен принести тяжкую жертву, но что для блага моего народа я не остановлюсь ни перед чем. Что жертва, которую я… Но что там за шум? — Раскатистый хохот сотрясал воздух снаружи. — В чем дело? Подите и посмотрите!

Канцлер вышел из палатки — и увидел.

Он вернулся к королю, пытаясь говорить небрежно:

— Там евралийцы подняли над своим лагерем забавную эмблему вместо флага, только и всего.

Вас это не развлечет.

— Мне не до развлечений, — сказал король. — Итак, вы скажете народу, что я… Ну вот, опять. Придется взглянуть, что же там такое. Приоткройте дверь, чтобы я мог все видеть, не будучи замеченным.

— Но это… Это вряд ли развеселит ваше величество.

— Вы считаете, что у меня нет чувства юмора? — рассердился король. — Немедленно откройте дверь!

Канцлер повиновался — и перед бародийским монархом предстали его собственные бакенбарды, которые развевались на ветру под государственным флагом Евралии. И тут наступил момент, когда королем невозможно было не восхищаться.

— Можете закрыть дверь, — обратился он к канцлеру. — Инструкции, которые я вам только что дал… отменяются. Дайте мне подумать. Вы тоже можете подумать. Если ваше предложение будет не совсем бессмысленным, скажете мне. — Он зашагал взад и вперед по палатке, остановился перед большим зеркалом. — Нет, — решил он, — с такой физиономией невозможно быть королем! Я отрекаюсь.

— Но, ваше величество, такое решение ужасно! Разве не могли бы ваше величество пожить где-нибудь в глуши, пока бакенбарды вашего величества не…

— Канцлер, — воскликнул король, — баки, которые развеваются там на ветру, были моим проклятием более сорока лет. Более сорока лет я вынужден был приспосабливать к ним свой характер, добрый и кроткий по натуре ^[117].

От носителя этих бакенбард требовалось быть высокомерным, нетерпеливым, невыносимым. Я играл роль, которая сперва казалась мне трудной, а последнее время, увы, становилась все легче и легче. То, что вы видели, никогда не было моей истинной натурой. Бародийцы всегда ждали от своего короля определенной сущности; если она исчезнет, народ просто растеряется. Иной я им не нужен. Да, канцлер, я отрекусь, не смотрите на меня так грустно. Я с величайшей радостью начну новую жизнь.

Но канцлер грустил отнюдь не о короле. Он грустил о себе: ведь, возможно, новый король захочет переменить канцлера…

— Но… чем же вы займетесь? Ведь ваши выдающиеся качества, которые могли бы украсить любого короля, не совсем подходят… ммм…

— Как мало вы меня знаете! Вы полагаете, у меня не хватит ума самому зарабатывать себе на жизнь? А я недавно обнаружил, что во мне пропал отличный свинопас!

— Свинопас?

— Да, который пасёт… ммм… свиней. Возможно, вы удивитесь, но недавно я беседовал с представителем этой профессии о его ремесле, и он не заподозрил правды. Работа на свежем воздухе — сплошное удовольствие. Попасешь — подоишь, попасешь — подоишь, и там день за днем. — Впервые в жизни канцлер увидел счастливую улыбку на лице своего повелителя. Король игриво хлопнул канцлера по спине и добавил: — Это мне весьма по вкусу! А вы объявите, что нынче ночью я пал в честном поединке от руки короля Евралии, и потому мои баки висят над королевской палаткой как символ его победы. — Он подмигнул канцлеру. — Ведь мог кто-то накануне украсть мой волшебный меч. Пошлю-ка я ноту королю Евралии, — сказал будущий свинопас, — сообщу о своем решении. Сегодня вечером, как стемнеет, выберусь из лагеря и начну новую жизнь. Пусть все отправляются по домам. Да, — спохватился он, — ведь часовой знает, что я вовсе не был убит ночью. Это осложняет дело.

— Думаю, — сказал канцлер, который мысленно уже видел, как возвращается домой, и ни за что не согласился бы допустить, чтобы его планы рухнули из-за какого-то часового, — думаю, что я сумею его убедить что вы были убиты ночью.

Письмо короля Бародии доставило Мерривигу большую радость. В нем объявлялась безоговорочная капитуляция и решение короля отречься от престола. Вместо него будет править его сын. Но королевский сын был вполне безобидный дурачок, и король Евралии мог ни о чем не беспокоиться. Мерривиг. призвал к себе своего канцлера и спросил, что говорит народ по поводу последних событий. Тот сообщил, что говорят разное. Одни рассказывают, что его величество с величайшей ловкостью пробрался ночью в палатку спящего бародийского короля и сбрил ему бакенбарды, прежде чем тот успел проснуться; другие — что евралийский король с несравненной храбростью бился с бародийским не на жизнь, а на смерть и унес с поля боя его бакенбарды в качестве трофея.