Горе тому, кто смолоду привыкает отыскивать в необходимости какой-то произвол, кто хотел бы приписать случаю какую-то разумность и создает себе из этого даже религию. Не значит ли это отказаться от своего собственного разума и открыть безграничный простор своим влечениям? Мы воображаем себя благочестивыми, когда бродим в жизни без обдуманного плана, по воле приятных случайностей, и результату столь неустойчивой жизни даем название божественного руководства.

– Неужели вы никогда не бывали в таком положении, что какое-нибудь мелочное обстоятельство заставляло нас избрать тот или иной путь, на котором вам приходила на помощь приятная случайность, и целый ряд непредвиденных событий приводил вас наконец к цели, которой вы даже не представляли себе отчетливо? И неужели это не внушало вам покорности судьбе и доверия к ее руководству?

– С такими взглядами ни одна девушка не могла бы уберечь своей добродетели, и ни один человек – своего кошелька; поводов потерять то и другое всегда найдется довольно. Меня радует лишь тот человек, который знает, что полезно ему и другим, и старается ограничивать свой произвол. У каждого под руками его счастье, как под руками художника грубый материал, из которого он создает свои образы. Но и с этим искусством дело обстоит, как с прочими: мы рождаемся только с дарованием к нему, а его надо изучать, надо прилежно упражняться в нем.

…Величайшей заслугой человека остается, конечно, то, что он как можно больше определяет обстоятельства и как можно меньше дает им определять себя. Весь мир лежит перед нами, как огромная каменоломня перед архитектором, который заслуживает этого звания только тогда, когда из случайных глыб мертвой природы воссоздает прообраз, возникший в его душе, с величайшей экономией, целесообразностью и уверенностью.

Все, что вне нас и, я сказал бы, что внутри нас, – это лишь стихия, но глубоко в нас заложена та творческая сила, которая способна создавать то, что быть должно, и которая не дает нам отдыха и покоя, пока мы вне или внутри себя тем или иным образом ее не выявим. Вы, милая племянница, пожалуй, избрали благую часть, вы постарались согласовать свою нравственную натуру, свое глубоко любящее сердце с собой и с высшим существом; но и мы не можем себя упрекнуть за то, что стараемся познать во всем его объеме чувственного человека и деятельно придать ему единство.

…Я уважаю человека, который отчетливо сознает, чего он хочет, безостановочно идет вперед, знает средства, нужные для достижения его цели, умеет их отыскивать и ими пользоваться. Лишь после этого меня интересует вопрос, в какой мере его цель велика или мала и заслуживает ли похвалы или порицания.

Поверьте мне, большая часть бед и того, что в мире называют злом, происходит от того, что люди слишком беспечны, они не любят обдумывать как следует свои цели и, даже зная их, серьезно к ним стремиться. Они вроде людей, которые имеют понятие о том, что можно и должно построить башню, а для фундамента расходуют не больше камня и труда, чем сколько требуется для возведения хижины. Если бы вы, друг мой, поставившая высшей своей целью внутреннее устроение своей нравственной натуры, если бы вы вместо великих и смелых жертв приноравливались в кругу своей семьи к жениху или, быть может, к супругу, вы, в вечном противоречии с собою, никогда не знали бы минуты удовлетворения.

– Вы употребили, – прервала я его, – слово «жертва», и мне часто приходило в голову, что мы приносим в жертву высшей цели, как некоему божеству, все маловажное, хотя бы оно близко было нашему сердцу, – наподобие того, как человек охотно и радостно повел бы к жертвеннику любимую овечку для исцеления чтимого отца.

– Что бы ни повелевало нами, – возразил он, – рассудок ли, чувство ли, приносить в жертву одно другому, предпочитать одно другому, но, по-моему, в человеке наиболее достойны уважения решимость и последовательность. Нельзя иметь одновременно товар и деньги. И одинаково достоин сожаления как тот, кто льстится на товар, не имея решимости отдать деньги, так и тот, кто раскаивается в покупке, уже получив товар. Но я далек от того, чтобы осуждать за это людей. Ведь не они в сущности виноваты, а запутанное положение, в котором они находятся, и их плохое умение собою управлять. Так вы, например, в среднем найдете в деревне меньше плохих хозяев, чем в городе, а в городке опять-таки меньше, чем в больших городах. Почему так?

Человек рождается для органической сферы, ему понятны простые, близкие, определенные цели, и он привыкает пользоваться средствами, находящимися под руками, но как только он выбивается на широкое поприще, он уже не знает, ни чего он хочет, ни что должен делать, и решительно все равно, развлекает ли его разнообразие предметов или лишает самообладания их величие и достоинство. Для него всегда несчастье, когда он вынужден стремиться к чему-то такому, с чем его не связывает планомерная самодеятельность.

Поистине, – продолжал он, – без серьезного отношения ничто в мире не достижимо, и среди тех, кого мы называем образованными людьми, мы, в сущности, мало найдем серьезности; я сказал бы, что они берутся за работу и дела, за искусство и даже развлечения с каким-то чувством самосохранения; они живут, точно прочитывают пачку газет, лишь бы сбыть их с плеч, и мне всегда при этом вспоминается тот молодой англичанин в Риме, который вечером в компании с самодовольством рассказывал, что в этот день он сбыл с плеч шесть храмов и две галереи. Человек хочет разное узнать и изучить, и именно то, что меньше всего его касается, не замечая, что голода не утолишь, глотая воздух.

Знакомясь с человеком, я первым делом спрашиваю: чем он занимается? и как? и в какой последовательности? И ответ на этот вопрос определяет мой интерес к нему на всю жизнь.

Мы видим, что человек, дух которого стремится к моральной культуре, имеет все причины развивать в себе и утонченность чувств, чтобы не подвергнуться опасности соскользнуть со своей моральной высоты и, поддавшись приманкам не обузданной фантазии, не унизить своей благородной натуры пристрастием к безвкусным пустякам, если не к чему-либо худшему.

Все, что приключается с нами, оставляет след, все незаметно способствует нашему развитию, но желание давать себе в этом отчет опасно. Либо мы начинаем чваниться и лениться, либо предаемся унынию и малодушию, а второе имеет столь же вредные последствия, как и первое. Всего надежнее – делать ближайшее дело, какое нам предстоит.

…Если бы я писал автобиографию, читатель мог подробно узнать, как ребенок, отрок, юноша разными путями старался приблизиться к сверхчувственному. Сначала он был склонен к естественной религии, затем с любовью примкнул к религии положительной; затем, сосредоточившись в самом себе, он испытал свои собственные силы и, наконец, радостно перешел к общей вере.

Когда в промежутках между этими областями он бродил туда и сюда, искал, осматривался, ему встречалось многое, как будто не принадлежащее ни к одной из них, и потому он все более и более приходил к убеждению, что лучше не направлять своих мыслей на необходимое и непостижимое. Ему казалось, что в природе, живой и неживой, одушевленной и неодушевленной, он видит нечто, обнаруживающееся лишь в противоречиях и потому не подходящее ни под одно понятие и тем более не могущее быть обозначено никаким словом.

Это не было что-то божественное, потому что оно казалось неразумным; это не было и что-то человеческое, потому что не обладало рассудком; не дьявольское, потому что оно было благодетельно; не ангельское, потому что в нем часто проявлялось злорадство. Оно напоминало случай, потому что было непоследовательно; оно походило и на провидение, так как указывало на связь. Все, что ограничивает нас, казалось для него проницаемым; казалось, что оно произвольно обращается с необходимыми элементами нашего бытия; оно сжимало время и раздвигало пространство. Лишь невозможное, казалось, было ему приятно; возможное оно отталкивало с презрением.