Во всех этих событиях я принимал участие, однако, лишь поскольку они интересовали широкие слои общества, я сам и мой ближайший кружок не занимались газетами и новостями; нашей заботой было познание человека, а до людей вообще нам было мало дела.

Спокойное состояние немецкого отечества, в котором пребывал более ста лет и мой родной город, способствовало сохранению его внешнего облика, несмотря на многие войны и потрясения. Этому приятному состоянию благоприятствовало то обстоятельство, что от высшей точки до низшей, от императора до еврея, разнообразнейшие ступени связывали всех людей, вместо того чтобы разделять их. Если короли были подчинены императору, то это вполне уравновешивалось их избирательным правом и соединенными с ним приобретенными и утвержденными преимуществами. Высшая знать была тесно связана с королевскими домами и, сознавая свои значительные привилегии, могла считаться равноправной с главой своего государства, в известном смысле даже выше его, так как духовные курфюрсты стояли впереди всех других и, как отпрыски иерархии, занимали неоспоримое почетное место.

Если принять в соображение те чрезвычайные выгоды, которыми пользовались эти старинные фамилии в разных епископствах, рыцарских орденах, духовных коллегиях, обществах и братствах, то легко представить себе, что эта масса значительных людей, чувствовавшая себя во взаимном соподчинении, жила в величайшем довольстве и в упорядоченной светской деятельности, без особенного труда подготавливая и оставляя в наследство своим потомкам столь же отрадное положение.

Этот класс не был лишен и умственной культуры: высшее образование получило за последние сто лет большое значение в военных и гражданских делах; оно распространилось в знатных и дипломатических кругах и в то же время стало господствовать над умами при посредстве литературы и философии, поставив их на высокую точку зрения, не совсем благоприятную для современности.

В Германии еще никому не приходило в голову завидовать этой огромной привилегированной массе или осуждать ее счастливые преимущества. Среднее сословие без помех занималось торговлей или науками и благодаря этому, а также с помощью родственной этому занятию техники составляло значительный противовес знати; свободные или полусвободные города покровительствовали этой деятельности, и занимавшиеся ею люди были до известной степени спокойны и довольны.

Кто увеличивал свое богатство и умел развить свою умственную деятельность, в особенности в юридических или государственных делах, тот мог пользоваться повсюду значительным влиянием: в высших имперских судах и других местах ставили даже против скамьи для знати скамью для ученых; свободный взгляд одних охотно примирялся с более глубоким знанием других, и в жизни не проявлялось никакого следа соперничества; знать чувствовала себя спокойно, владея недостижимыми, веками освященными привилегиями, а бюргер считал ниже своего достоинства стремиться к видимости таких преимуществ через приставку частицы «фон» к своему имени. Купец или техник был достаточно занят заботой о том, чтобы хоть сколько-нибудь соперничать с дальше нас ушедшими нациями.

Если оставить в стороне обычные колебания каждого дня, то можно в общем сказать, что это было время чистых стремлений, которые раньше не проявлялись в таком виде и впоследствии не могли долго удержаться благодаря повышению внешних и внутренних требований.

В это время вообще зародился и оживился интерес к эпохе между пятнадцатым и шестнадцатым столетиями. Мне попали в руки сочинения Ульриха фон-Гуттена, и мне было довольно удивительно, что в наши дни как будто снова начало обнаруживаться нечто сходное с тем, что происходило тогда.

Здесь поэтому будет уместно привести следующее письмо Ульриха фон-Гуттена к Виллибальду Пиркгеймеру.

«Что счастье дало нам, то оно большею частью снова отнимает; мало того: все, что человек приобретает извне, подвержено случаю. Вот я стремлюсь к почестям, которых желал бы достичь без вражды, каким бы то ни было образом; я страстно желаю славы и желал бы стать возможно более благородным.

Было бы плохо, любезный Виллибальд, если бы я теперь уже считал себя благородным, хотя я родился в благородном сословии, в благородной семье и от благородных родителей: я должен облагородить себя своими собственными усилиями. Вот какое высокое дело я имею в виду и замышляю еще высшее. Не то, чтобы я хотел быть возвышен в более знатный, блестящий сан, нет, я ищу источника, из коего я мог бы почерпнуть особое благородство и не быть причисленным к самонадеянной знати, довольствуясь тем, что я получил от своих предков; я хотел бы к этим благам присоединить еще кое-что от себя, что перешло бы от меня к моему потомству.

К этому я обращаюсь и устремляю все свои занятия и усилия в противовес мнению тех, которые считаю достаточным то, что есть; для меня ничто подобное недостаточно в смысле того честолюбия, которое я тебе изложил. И я признаюсь, что не завидую тем, которые, происходя из низших сословий, поднялись выше меня; в этом случае я вовсе не согласен с людьми моего сословия, которые бранят лиц низкого происхождения, возвысившихся своими заслугами.

С полным правом могут быть предпочтены нам те, которые воспользовались и завладели материалом для славы, оставленным нами в пренебрежении. Хотя бы они были сыновьями суконщиков или кожевников; ведь они достигли этого с большей трудностью, чем могли бы сделать это мы. Неученый человек, завидующий тому, кто выдвинулся своими знаниями, заслуживает не только названия глупца, но и самого жалкого из жалких людей; и наша знать особенно страдает этим пороком, косо смотря на такие украшения. Боже мой!

Как можно завидовать тому, кто обладает тем, чем мы пренебрегли! Отчего же мы сами не занимались законами, не приобрели прекрасной учености, не научились наилучшим искусствам? Тут суконщики, сапожники и каретники опередили нас. Почему мы уступили им это положение. Почему свободнейшие занятия мы предоставили слугам и, к стыду для нас, их грязи. По праву каждый ловкий и прилежный человек мог завладеть пренебреженным нами наследием знати и использовать его в своей деятельности. А мы, несчастные, пренебрегшие тем, что достаточно для каждого низшего, чтобы возвыситься над нами, перестанем завидовать и постараемся сами достигнуть того, что присвоили себе другие, к нашему позорному посрамлению.

Всякое стремление к славе почтенно, всякая борьба из-за дельной цели похвальна. Предоставим же каждому сословию его собственную честь, собственное украшение. Я не хочу презирать портреты предков и пышные родословные; но каково бы ни было их достоинство, оно – не наше, пока мы не завоевали его собственными заслугами, и достоинство это не сохранится, если знать не усвоит приличествующих ей нравов.

Напрасно разжиревший и толстый отец семейства будет показывать тебе портреты своих предков, если он сам ничего не сделал; он более похож на чурбан, чем на тех, которые раньше его сияли своими достоинствами.

Вот те пространные и чистосердечные слова о моем честолюбии и моем характере, которые я хотел сообщить тебе».

– …К сожалению, вот уже второй раз я слышу слово «судьба» из уст молодого человека, находящегося как раз в том возрасте, когда обычно свои живые влечения выдают за волю высших существ.

– Вы, значит, не верите в судьбу? Не верите в силу, господствующую над нами и все для нас устраивающую к лучшему?

– Дело вовсе не в том, верю ли я, да и не место здесь излагать, как я пытаюсь представлять себе вещи, для всех нас непостижимые; вопрос лишь в том, какой образ мыслей для нас лучше. Наш мир соткан из необходимости и случайностей. Разум человека становится между тем и другим и умеет над ними торжествовать. Он признает необходимость основой своего бытия; случайности же он умеет отклонять, направлять и использовать. И человек заслуживает титула земного бога лишь тогда, когда разум его стоит крепко и незыблемо.