МОЙ ПРАПРАДЕД СО СТОРОНЫ МАМЫ был китайцем. Во Вьетнаме он оказался случайно в восемнадцать лет, женился на вьетнамке, у них было восемь детей. Четверо назвались вьетнамцами, еще четверо — китайцами. Четверо вьетнамцев, в том числе мой дедушка, занимались политикой и наукой. Четверо китайцев обогатились на торговле рисом. Хоть дедушка и стал префектом, ему не удалось убедить четырех своих китайских братьев и сестер отдать детей во вьетнамскую школу. А вьетнамский клан не говорил на сычуаньском диалекте. Семья поделилась надвое, страна тоже: на юге — сторонники американцев, на севере — коммунисты.
МОЙ ДЯДЯ ЧУНГ, МАМИН СТАРШИЙ брат, выступил проводником, соединившим два культурных клана, два политических лагеря. Кстати, имя его означает «вместе», но я называю его дядюшка Второй, потому что у вьетнамцев с юга есть традиция — вместо имен братьев и сестер говорить, какими по счету они появились на свет, но только начиная с номера два.
Дядюшка Второй, старший в семье, был депутатом и главой оппозиции. Он входил в политическую партию молодых интеллектуалов, представлявшую третий лагерь, — тот, по которому ведут огонь с двух сторон. Проамериканское правительство разрешило появление такой партии, чтобы ослабить всеобщий гнев, чтобы молодые идеалисты не шумели. Дядя сделался видной фигурой в публичном поле. С одной стороны, соратников прельщала его политическая программа. С другой — он хорошо подходил на роль молодого премьера и в глазах избирателей олицетворял надежду на подобие демократии. Он смел границу между китайской и вьетнамской семьями: помогли безрассудный запал и харизма молодого самца. Он был из тех, кто может спорить о влиянии дефицита бумаги на свободу прессы с министром и одновременно обнимать за талию жену последнего, кружась с ней в вальсе, хотя вьетнамские женщины вальс не танцевали.
ВСЕ ДЕТСТВО Я ТАЙНО МЕЧТАЛА быть дочерью дядюшки Второго. Свою дочь Сяо Май он баловал как принцессу, хотя порой много дней подряд не вспоминал о ее существовании. Для родителей Сяо Май была примадонной. Дядюшка Второй часто устраивал домашние праздники. В разгар вечера он прерывал разговоры, усаживал дочь на табурет перед фортепьяно и объявлял вещь, которую она сейчас сыграет. Короткие две минуты исполнения «В лунном свете»[12] для него существовала только эта кукла с пухлыми пальцами, бойко стучавшая по клавишам перед толпой взрослых. Каждый раз я садилась под лестницей, чтобы запомнить поцелуй в нос, которым дядя одаривал Сяо Май под аплодисменты гостей. Он уделял ей всего пару минут внимания, да и то не всегда, но этого оказалось достаточно, чтобы наделить мою кузину внутренней силой, которой не было у меня. Сытая или голодная, Сяо Май всегда решительно командовала старшими братьями и мной.
МЫ С КУЗИНОЙ СЯО МАЙ РОСЛИ вместе. Я проводила время либо у нее, либо у нас вместе с ней. Случалось, что во всем их доме не оставалось ни одного рисового зерна. Если ее родители уходили, прислуга тоже исчезала, нередко прихватив горшок с рисом. А отлучались ее родители часто. Один раз ее старший брат накормил нас старым рисом, слипшимся на дне кастрюли. Чтобы получилась еда, он добавил каплю растительного масла и лук-шалот. Вышла сухая лепешка, мы грызли ее впятером. Зато в другие дни нас заваливали горами манго, лонганов, личи, лионской колбасой и пирожными шу.
Родители моей кузины фрукты выбирали по цвету, пряности — по запаху или просто по настроению. Еду, которую они приносили, всегда окружал ореол праздника, декаданса, ажиотажа. Ни опустевший горшок из-под риса на кухне, ни стихи, которые нам задали выучить, их не волновали. Им хотелось одного — чтобы мы объедались манго, чтобы впивались зубами в эти брызжущие соком плоды, чтобы вертелись юлой или описывали круги вокруг них под звуки «Дорз», Сильви Вартан, Мишеля Сарду, «Битлз», Кэта Стивенса…
У МЕНЯ ЕДА ВСЕГДА БЫЛА приготовлена, прислуга — на месте, а за домашними заданиями следили. В отличие от родителей Сяо Май, моя мама давала нам с братьями только два манго на всех, хотя в корзине оставалась еще не одна дюжина. Если нам не удавалось мирно их поделить, она все отнимала и лишала нас угощения, пока мы не научимся находить компромисс в неравном дележе двух манго на троих. Так что порой меня больше привлекал засохший рис с кузенами.
Я СТАРАЛАСЬ ВО ВСЕМ ОТЛИЧАТЬСЯ от матери до того дня, когда решила поселить в одной комнате двух своих сыновей — притом, что в доме было еще два пустых помещения. Мне хотелось, чтобы они учились поддерживать друг друга, как делали мои братья. Я услышала от кого-то, что смех укрепляет связи, но еще вернее это делает совместное существование и фрустрация, с ним связанная. Стоит заплакать одному, как плачет второй, — видимо, поэтому однажды среди ночи мой сын-аутист осознал наконец, что на свете есть Паскаль, старший брат, которого три или четыре первых года он просто не замечал. Теперь ему доставляет тактильное удовольствие устраиваться, свернувшись калачиком, на коленях у Паскаля, прятаться у него за спиной при посторонних. Вероятно, благодаря столько раз прерванному, неспокойному сну Паскаль сам надевает сначала левый ботинок, а потом правый, приспосабливаясь к маниакальной упертости брата, чтобы тот начал день не раздражаясь, без лишних препятствий.
НАВЕРНОЕ, МАМА БЫЛА ПРАВА, методично приучая нас делиться не только с братьями, но и с кузенами. Так что я делила ее с кузиной Сяо Май: моя мать решила заняться образованием племянницы. Мы ходили в одну школу, как близнецы, сидели на одной скамье в одном классе. Иногда кузина замещала учительницу, если та не приходила: забиралась на преподавательский стол и размахивала большой указкой. Ей было лет пять или шесть, как и всем нам, но ее нисколько не смущала эта указка, потому что, в отличие от нас, ее постоянно возводили на пьедестал. Я же обмачивала трусы, потому что боялась поднять руку, боялась дойти до двери, когда все взгляды направлены на меня. Кузина готова была прибить любого, кто меня передразнивал. Метала молнии во всех, кто смеялся над моими слезами. Защищала меня, потому что я была ее тенью.
С тенью она не расставалась, но иногда заставляла бежать за ней следом, как собачка, просто так, ради смеха.
КОГДА Я БЫЛА С СЯО МАЙ, — А Я БЫЛА с ней все время, — работники бывшего Сайгонского спортивного центра не давали мне лимонной газировки после занятий теннисом, потому что уже принесли ее моей кузине. За высокой оградой этого роскошного клуба существовали лишь два принципиально разных сорта людей: элита и обслуга, маленькие короли в белоснежной форме и те, кто босиком подбирает мячи. Я не относилась ни к тем, ни к другим. Я просто была тенью Сяо Май. Передвигалась вслед за ней, подслушивая, о чем ее отец говорит за чаем с партнерами по теннису. Он рассказывал нам о Прусте, поедая мадленки[13] в объятиях удобного ротангового кресла на террасе Сайгонского спортивного центра. Стулья в Люксембургском саду он описывал так же увлеченно, как нескончаемое мельтешение ног танцовщиц, исполняющих канкан. Он проводил нам экскурсию по воспоминаниям иностранного студента в Париже. Я стояла за спинкой его стула и слушала не дыша, как тень, лишь бы он не замолкал.
МАМУ ЧАСТО СЕРДИЛА МОЯ бесцветность. Она говорила, что нужно выйти из тени, поработать над формами, чтобы они четче очерчивались. Но каждый раз, когда она пыталась вытащить меня из этой тени, из моей тени, я рыдала до потери сознания, пока она не оставляла меня на заднем сиденье машины, убаюканную сайгонским зноем. В гостях я больше времени проводила на парковках, чем в салонах. Иногда меня будили дети, они беспечно носились вокруг машины, показывали языки и строили рожи. Оттого, что я брыкаюсь, у меня крепнут мышцы — так считала мама. Со временем ей удалось сделать из меня женщину, но принцессой я не стала.
