Пройдет много месяцев, и тогда политики и судьи покажут ему фотографию младенца, почти совсем голого, лежащего на животике поверх горы трупов — такая вишенка на мороженом.

— Я получил приказ стрелять во все, что движется.

— И в гражданских?

— Да.

— В стариков?

— Да.

— В женщин?

— Да, в женщин.

— В младенцев?

— В младенцев.

Ответы выскакивают будто сами собой, без осознания. Оказалось, что не он один способен на подобное бесстрастие. Его проявит и солдат, который будет комментировать фотографию кормилицы — плечи ее расправлены, спина согнута. Он станет утверждать, что избавил кормилицу, ее сына, внука и невестку от страданий, попросту их пристрелив. Фотографу, видимо, дали задание поймать момент ожидания — с целью грядущего изучения человеческой психологии. За тридцать секунд до смерти, еще не объявленной, но неизбежной, каждый ведет себя по-своему. В тот день вариантов была масса: сгореть живьем, быть заживо погребенным или подвернуться под пулю.

Кормилица стоит в полный рост между столетним деревом и объективом фотоаппарата, на лице у нее ужас, как будто смерть уже успела впиться в ее тело. Сын всем телом загораживает мать, а его молодая жена прижимает к себе ребенка, одновременно застегивая верхнюю пуговицу блузки. На фотографии видно треугольник кожи прямо над пупком; лицо у женщины неестественно спокойное, наклоненное вниз, взгляд сосредоточенный, волосы только что прибраны, одежда смята и присыпана пылью. Фотограф впоследствии задавался вопросом: а может, именно щелчок фотоаппарата заставил солдата нажать на спусковой крючок. Медленно и размеренно выговаривая слова, он дает показания: молодую женщину изнасиловали, и она как раз одевалась, когда в нее полетели пули. Пальцы ее напрасно пытаются вставить пуговицу в петлю, потому что по низу блузки сучит ножками ее ребенок.

Она упала, так и не успев поднять голову и посмотреть в объектив.

ТАМ БЕЗ КОРМИЛИЦЫ

ТАМ СТОЛКНУЛИ в овраг. Она не присутствовала при последних мгновениях жизни кормилицы, как не видела и смерти родителей. Соответственно, она вполне могла верить, что они улеглись в гамак в саду, рядом со шпалерой из бугенвиллей, и встретили смерть, так и не выйдя из глубокого любовного сна.

Там воображала, что кормилице удалось бежать и она живет с маленьким внуком в какой-нибудь дальней горной деревушке. В тот день ей верилось, что до нее долетели звуки выстрелов, которые прекратились, когда солдаты выполнили приказ командира. На деле она потеряла сознание, когда увидела, как пули размозжили головку ребенка, привязанного полоской ткани к материнской груди. Там не сомневалась: солдат стрелял в женщину, будучи уверен, что она переносит оружие в корзинах на коромысле.

ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

АМЕРИКАНЦЫ ГОВОРЯТ о «вьетнамской войне», вьетнамцы — об «американской». Видимо, в различии формулировок и сокрыта ее причина.

ТАМ И ПИЛОТ В МАЙ-ЛЭ

ЗНАЙ ТАМ, ЧТО ЕЕ, когда она оторвется от безжизненных тел, заметит пилот вертолета, она б и не шелохнулась. В отличие от младенца, которого убили вторым залпом, потому что он заплакал, Там не требовалось ощутить во рту материнскую грудь, чтобы замолчать и прикинуться мертвой. Чужая кровь затекла ей в ухо, и у нее сложилось впечатление, что теперь ее оберегает сам ад — место, куда людям вход заказан. Но смерть дарована не всем.

Пилот заметил, что волосы Там струятся по спине так же, как и у его дочери Дианы, которую он убаюкивал несколько месяцев, дней, часов тому назад.

Пилот увидел внизу живую жизнь. Летательный аппарат спустился, Там извлекли из горы трупов, омытых светом. Мужчина поднял ее, дернув за мокрую блузку, покрытую несмываемыми узорами. А потом, всей душой стремясь ее спасти, по вертикали поднялся в небо.

Пилот дал ей шанс на жизнь. Он и себе дал шанс на жизнь — на ту, которая ждала его после войны, после Май-Лэ, Там, после возвращения к своим.

СОЛДАТ И ВОЕННАЯ МАШИНА

КОГДА СОЛДАТ, застреливший кормилицу и ее родных, вернулся к мирной жизни, он рассказывал одновременно и с отрешенностью, и с воодушевлением о том, как уцелел, оказавшись в двух шагах от змей, яд которых убивает на месте, о том, как взорвалась граната, привязанная к вражескому знамени, которое он хотел взять себе на память, когда их батальон занял деревню. В нем проснулось высокомерие человека, который по ходу выполнения боевого задания не раз оказывался на грани смерти, которого через несколько секунд могли уничтожить и для которого каждый глоток воздуха мог стать последним вздохом. Он женился, воспитывал своего ребенка уверенно и непринужденно — до того дня, когда сыну его попала в голову шальная пуля, когда он бежал за своей собакой. С тех пор бывший солдат неподвижно сидит в своем кресле по четырнадцать часов в день и трясется всем телом — не помогают никакие лекарства. Спать он боится, потому что на внутренней стороне век запечатлелся труп женщины, который он перевернул на спину. Стоит закрыть глаза — и он вновь впадает в панику при виде размозженной головки ребенка, приникшего к материнской груди. О последующих жертвах он вообще ничего не помнит. Он прицелился и, открыв глаза, выстрелил из своей М16 в первых двух обреченных среди моря других смертей. Он всех их похоронил, а потом похоронил и себя в крепком алкоголе — до похорон своего сына.

Когда рамка с фотографией мальчика упала на пол, разбившееся стекло отправило его обратно к той черте, у которой он стал роботом, — в тот миг в голове у него заработала машина и завращалось по кругу одно-единственное слово: kill[35]. Он запретил жене покупать новую рамку. С того момента, когда он уселся в кресло рядом с покалеченной фотографией, он начал травить сам себя, глотая каждый день по двадцать таблеток, мечтая наконец уйти, вновь обрести своего сына, встать на колени перед той женщиной и ее младенцем — живыми. И тогда время пошло бы вспять, вернуло себе чистоту, возвратилось к моменту сотворения мира.

Там могла бы в точности описать, как солдаты запихивали тузы пик под ремешки своих касок, описать закатанные до локтя рукава, брюки, заправленные в ботинки. Но при этом она не могла вспомнить их лица. Возможно, у военной машины и вовсе нет человеческого лица.

ТАМ, ПИЛОТ И НЕБО

В ЕЕ ВОСПОМИНАНИЯХ только один солдат походил на человека. У него были круглые щеки и нежная кожа. Когда американский пилот поднял ее за блузку, за спиной у нее оказалось небо. Незримая рука с головокружительной скоростью выхватила ее из кровавой бани, отделила от соотечественников, от ее истории. В полете она осознала не только то, что жива, но и что сейчас дотронется до неба благодаря этому солдату со щеками столь же румяными, как и у ее отца Александра.

ТАМ И СЕСТРЫ

ОНА НЕ МОГЛА С ТОЧНОСТЬЮ сказать, в какой момент вернулась на землю и оказалась в руках у сестер-сиделок — женщин, что верны своему Богу и жизнь свою посвятили тем, кто лишился корней.

Три года Там подрастала под их опекой, слушая беззаботный смех сирот, которым уже нечего было больше терять.

ТАМ И МАДАМ НАОМИ

11 ЯНВАРЯ 1973 ГОДА сестры попросили Там отвезти одного из сирот в Сайгон и передать там приемным родителям. Путешествие, которое должно было уложиться в двое суток, затянулось из-за задержки рейсов, зимнего ненастья и новой тактики ведения войны. Там спала, обнимая ребенка со спины, на полу в сайгонском приюте, основанном мадам Наоми. Новые младенцы поступали туда ежедневно — через входную дверь, боковое окно, по соседней улочке, чаще уже в темноте, но случалось и при свете дня, когда пот затмевает зрение. Там задержалась в приюте еще на неделю. Не вздохнув и глазом не моргнув, она взялась за работу: тут же погрузила руки в огромный бак с мыльной водой, полный детских трусиков и квадратных лоскутков, — их складывали треугольниками и использовали вместо подгузников. Она смахивала пыль с циновок и намывала полы, так, как это делала ее кормилица, от краев к центру.