Вход я нашел по запаху.

Пахло жареным мясом, дешевым табаком и той особой, мускусной вонью, которая бывает в мужских раздевалках и скотобойнях. Запах тестостерона и страха.

У массивной гермодвери стояли два тролля. Ну, или очень крупных человека с явными признаками гигантизма и вырождения.

— Вход — сотня, — буркнул один, не глядя на меня. Он был занят тем, что ковырял в зубах охотничьим ножом.

Я пошарил в кошельке Грыза. Достал смятую купюру. Последнюю.

Если я сегодня ничего не заработаю, то сдохну с голоду прямо на обратном пути.

— Держи.

Тролль смахнул купюру огромной лапой, и дверь со скрипом отворилась, впуская меня в утробу.

Звук ударил по ушам, как кузнечный молот. Рев толпы, лязг металла, глухие удары плоти о плоть.

Я стоял на галерее, опоясывающей огромную песчаную арену внизу.

Света было мало — прожекторы выхватывали из темноты только центр круга, где два тела сплелись в смертельном танце.

Один — человек, покрытый татуировками-оберегами. Второй — нечто среднее между медведем и гориллой. Био-модификант. «Зверобой».

— Давай! Рви его! Кишки наружу! — орала толпа.

Меня замутило. Не от жестокости — я видел вещи и похуже. От голода.

Я прислонился к ржавым перилам, стараясь не упасть. В глазах плясали черные мушки.

«Соберись, Витя. Ты не зритель. Ты — персонал».

Внизу что-то хрустнуло. Человек с татуировками отлетел к борту арены, как тряпичная кукла. Он попытался встать, но ноги подогнулись. Изо рта хлынула алая пена.

Толпа взревела разочарованно.

— Фу! Слабак! На мыло!

К упавшему подбежали двое с носилками. Рядом семенил толстяк в заляпанном кровью фартуке. Местный лекарь.

Они потащили тело в проход под трибунами. В «Лазарет».

Я отлепился от перил и двинулся следом. Это был мой шанс.

«Лазарет» представлял собой закуток, отгороженный брезентом. Здесь воняло так, что даже у меня заслезились глаза. Смесь карболки, гноя и дерьма.

Пострадавшего бойца сбросили на дощатый стол.

Толстяк-лекарь лениво поводил над ним руками, с которых срывались тусклые зеленоватые искры.

— Ну че там, Док? — спросил один из носильщиков. — Босс ставил на него пять кусков.

Лекарь сплюнул на пол.

— Не жилец. Легкое в лоскуты, магическое истощение, множественные переломы. Я не бог, я мертвецов не поднимаю. В морг. Или на корм псам.

Боец на столе захрипел, выгибаясь дугой. Его лицо синело на глазах.

Я шагнул из тени.

— Он не умрет от переломов, — мой голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине он резанул, как скальпель. — Он умрет от асфиксии. У него напряженный пневмоторакс.

Все трое — лекарь и носильщики — обернулись.

— Ты кто такой, бля? — рявкнул Толстяк. — А ну пшел отсюда, щегол! Здесь служебное помещение!

Он замахнулся на меня полотенцем.

Я не шелохнулся. «Истинное Зрение» подсвечивало грудную клетку умирающего красным контуром.

— Воздух скапливается в плевральной полости, — быстро сказал я, глядя не на Толстяка, а на бойца. — С каждым вдохом давление растет. Сердце смещается. Еще минута — и сосуды пережмет. Остановка сердца. Финита.

— Ты самый умный, что ли? — Толстяк покраснел. — Я сказал — в морг! У него аура гаснет!

В этот момент штора, отделяющая лазарет от VIP-ложи, отдернулась.

В проходе появился человек.

Невысокий, сухой, в безупречном белом костюме, который смотрелся здесь, среди грязи, как инородный объект. В руке он держал трость с набалдашником в виде черепа.

За его спиной маячили тени телохранителей.

Это был Босс. «Хозяин Ямы». Я не знал его имени, но аура власти вокруг него была плотной, как бетон.

— В чем проблема, Порфирий? — спросил он ленивым, тягучим голосом. — Мой лучший гладиатор умирает, а ты орешь на какого-то оборванца.

— Босс! — Толстяк затрясся. — Этот… этот пацан лезет! Говорит, я лечить не умею! А там же фарш! Там легкое…

Босс перевел взгляд на меня. Его глаза были холодными и пустыми, как у акулы.

— Ты врач? — спросил он.

— Я Реаниматолог, — ответил я, выпрямляясь и игнорируя боль в ребрах. — И я могу спасти ваши пять кусков. Прямо сейчас.

— Порфирий говорит, он труп.

— Порфирий — идиот, который лечит перелом подорожником, когда нужно декомпрессировать грудь.

Толстяк взвизгнул от возмущения, но Босс поднял руку.

— У тебя минута, пацан. Если он сдохнет — ты ляжешь рядом. Вместо него.

Он щелкнул пальцами. Охрана расступилась.

Я подошел к столу.

Боец уже не хрипел. Он синел и раздувался. Вены на шее вздулись, как канаты.

Времени на дезинфекцию не было. Маны — тоже.

— Дай иглу, — бросил я Толстяку.

— Чего?

— Иглу! Толстую! Для пункции! Или просто нож дай, живо!

Толстяк замер в ступоре.

Я выругался, схватил со столика металлический штырь (кажется, им ковыряли в трубках) и поднес к огню свечи. Две секунды. Хватит.

Я нащупал второе межреберье по среднеключичной линии.

— Держите его! — крикнул я носильщикам.

Они навалились на плечи и ноги бойца.

Я вогнал штырь в грудь.

ХРУСТ.

Толстяк ахнул. Босс даже не моргнул.

Раздался звук, похожий на свист спускаемого колеса.

Пш-ш-ш-ш!

Из дыры в груди вырвался фонтан воздуха вперемешку с кровавой пеной.

Грудная клетка бойца, до этого раздутая как бочка, опала.

Он судорожно, глубоко вздохнул. Синева с лица начала сходить.

Сердце, освобожденное от давления, забилось ровно.

Я вытащил штырь, зажимая рану пальцем.

— Пластырь. Герметичный. Быстро.

На этот раз Толстяк повиновался. Он сунул мне кусок магического пластыря. Я залепил дыру, создавая клапан: воздух выходил, но не входил обратно.

Боец открыл глаза. Мутные, пьяные от боли, но живые.

— Где… где я? — прохрипел он.

— Ты в аду, — усмехнулся я, вытирая руки о его же штаны. — Но тебя выгнали за плохое поведение.

Я повернулся к Боссу.

Ноги дрожали так, что я едва стоял. Голод скручивал желудок спазмом.

— Он будет жить. Легкое заживет за неделю, если этот… — я кивнул на Толстяка, — … не будет мешать регенерации своими припарками.

Босс смотрел на меня с интересом. Как энтомолог на редкого жука.

— Ты наглый, — сказал он. — И ты рисковал. Если бы ты промахнулся и пробил сердце…

— Я не промахиваюсь, — перебил я его. — Я знаю анатомию лучше, чем собственное имя.

Босс усмехнулся. Уголки его губ дрогнули.

— Пять тысяч, — сказал он. — Это была ставка. Я люблю выигрывать.

Он сунул руку в карман пиджака, достал пачку купюр и бросил их на окровавленный стол.

— Забирай. Это твоя доля. Десять процентов.

Пятьсот рублей.

Этого хватит на еду. На антибиотики для Кузьмича. И еще останется на такси.

Я потянулся к деньгам.

Но трость Босса со свистом опустилась на мою руку, прижимая запястье к столу.

Череп на набалдашнике уставился на меня пустыми глазницами.

— Но сначала, — голос Босса стал ледяным, — ты расскажешь мне, кто ты такой. Потому что я знаю всех лекарей в этом городе. А тебя я вижу впервые. И на тебе камзол рода Кордо. Того самого рода, который сгнил три года назад.

Я поднял взгляд.

В глазах Босса не было угрозы. Там был расчет.

Он видел не подростка. Он видел актив.

— Меня зовут Виктор, — сказал я, не отводя взгляда. — И я здесь не для того, чтобы болтать. Я здесь, чтобы работать. У вас есть еще умирающие? Или я могу забрать свои деньги и уйти?

Трость давила на руку, причиняя боль. Но я не дернулся.

Босс улыбнулся. На этот раз — широко и хищно.

— Мне нравится твой подход, Виктор. Порфирий!

Толстяк вздрогнул.

— Собери вещи. Ты уволен.

Босс убрал трость.

— Добро пожаловать в штат, Док. Смена начинается сейчас. Вторая арена, бой через пять минут. У виверны ядовитый шип, постарайся, чтобы мой боец не расплавился.

Он развернулся и вышел, стуча тростью по бетону.