Типичный караванщик. Из тех, что месяцами не слезают с козел, спят под телегами и знают каждую колдобину на тракте от столицы до южных портов. Таких на любой дороге встретишь десяток за день, и ни одного не запомнишь.

Он поднялся на помост неторопливо, по-хозяйски. Огляделся, нашёл взглядом судей, кивнул им с уважением. Потом посмотрел в толпу.

И тут Сизый рядом со мной издал звук.

Не слово. Даже не крик. Что-то среднее между шипением и клёкотом, низкое, утробное, от которого у меня волоски на загривке встали дыбом. Так, наверное, шипят змеи перед броском. Или закипает вода в котле за секунду до того, как сорвёт крышку.

Я покосился на него и увидел, как меняется его лицо. Не сразу, не рывком — будто кто-то медленно стирал с него всё человеческое, оставляя только звериное. Перья на загривке поднимались одно за другим, как иглы у ежа. Когти впились в булыжники мостовой, и камень заскрежетал под ними, крошась.

А глаза…

В глазах было узнавание. Такое, от которого кровь стынет в жилах.

— Ты… — голос был чужой, севший, будто Сизому горло наждаком продрали. — Ты, тварь…

Люди вокруг нас шарахнулись. Не отступили на шаг, а именно шарахнулись — кто-то споткнулся, кто-то вскрикнул, какая-то баба уронила корзинку с яблоками, и они покатились по мостовой, но никто даже не посмотрел в их сторону.

Все смотрели на Сизого.

А я смотрел на караванщика и, кажется, начинал понимать что тут вообще происходит.

Это не подставной актёр и не наёмник с заученным текстом. Это был кто-то, кого Сизый прекрасно знал. Кто-то из той ночи, о которой он рассказывал вчера в таверне, захлёбываясь вином и ненавистью. Кто-то, связанный с ловушкой, с охотниками, с клетками и ошейниками.

Интересный ход, Засыпкин. Очень интересный.

Притащить настоящего участника событий. Того, кто действительно был там, действительно видел, действительно знает имена и детали. Против такого свидетеля не попрёшь с голыми руками.

— Назовите себя, — сказал магистрат.

— Борис Клинов, — ответил он нервно. — Старший охранник торгового каравана «Южный путь».

Засыпкин кивнул с видом человека, который слышит это имя впервые в жизни. Хотя наверняка они вчера полночи репетировали, расставляя акценты и оттачивая паузы.

— Теперь расскажите суду, что именно произошло во время того злосчастного путешествия.

Клинов откашлялся. Переступил с ноги на ногу. Потёр шею. Огляделся по сторонам, будто не знал, куда девать руки.

Классический набор. «Смотрите, как я волнуюсь, как мне тяжело вспоминать». В прошлой жизни я видел такое десятки раз — когда ученики пытались объяснить, почему опоздали на тренировку или почему не сделали то, что обещали. Те же бегающие глаза, та же суета, те же «ну, значит» и «как бы это сказать». Только те врали про автобус и больную бабушку, а этот врёт про убийство.

— Ну, значит… это было весной. Или в начале лета, точно уже не помню.

Рядом со мной Сизый дышал тяжело, с присвистом. Я чувствовал, как он дрожит всем телом, сдерживая себя. Когти скребли по камню, и звук этот, тихий, но отчётливый, заставлял людей вокруг нервно оглядываться.

— Мы тогда шли южным трактом, везли ткани и специи. Хозяин наш, царствие ему небесное, всегда этим маршрутом ходил, говорил, что так надёжнее…

Царствие ему небесное. Хороший штрих. Добавляет достоверности и заодно объясняет, почему хозяина нельзя вызвать как свидетеля.

— Господин Клинов, — мягко перебил Засыпкин, — пожалуйста, ближе к делу. Расскажите суду о химерах.

— Да-да, простите.

Клинов снова откашлялся и вытер ладони о штаны. Жест был хорош, ничего не скажешь. Вот только ладони у него были сухие, я видел это даже отсюда. Профессионал. Либо врал так часто, что научился контролировать потоотделение, либо просто не нервничал. Потому что нечего было нервничать — всё шло по плану.

— Волнуюсь я. Столько лет прошло, а до сих пор как вспомню…

Он сглотнул и помотал головой. Плечи чуть опустились, губы сжались. В толпе кто-то сочувственно вздохнул.

— В общем, наняли мы пятерых птиц для охраны.

При слове «птиц» Сизый дёрнулся, и Марек положил ему руку на плечо. Тяжёлую, предупреждающую. Голубь замер, но я видел, как ходят желваки под перьями на его челюсти.

— Молодые все, задорные такие. Шутили много, смеялись. Я ещё подумал тогда — хорошие ребята, надёжные.

Клинов замолчал и уставился себе под ноги. Пауза была выверена идеально — достаточно долгая, чтобы толпа прониклась, но не настолько, чтобы заскучала.

— И что произошло дальше? — подтолкнул Засыпкин.

Тоже вовремя. Прямо по секундам работают, сволочи.

— А на третье утро…

Клинов поднял голову, и я увидел, как у него блестят глаза. Не слёзы — до слёз он не дотянул, это было бы уже перебором. Просто влажный блеск, который можно принять за сдерживаемые рыдания. Или за воспоминания, которые до сих пор причиняют боль.

Или за каплю лукового сока, которым он натёр веки перед выходом. Старый фокус, но работает безотказно.

— На третье утро я проснулся от крика нашего обозника, выбежал из палатки и увидел их.

Пауза. Сглотнул. Провёл рукой по лицу.

— Троих. Керру, Вихря и Грача.

При каждом имени Сизый вздрагивал, как от удара.

— Они лежали у потухшего костра. Все… — Клинов запнулся, будто подбирая слова. — Все изорванные. В крови. Я сразу понял, что это раны от когтей и клювов. Сам не раз видел, как химеры дерутся между собой, когда не поделят что-нибудь.

Кто-то в толпе охнул. Какая-то баба в первом ряду громко запричитала: «Господи, спаси и сохрани!» — и перекрестилась так размашисто, что заехала локтем соседу в бок. Мужик рядом с ней сплюнул и выругался вполголоса.

Толпа гудела. Шёпот расползался волнами, и я ловил обрывки: «…говорила же, нелюдь…», «…своих порешил, представляешь…», «…а с виду такой тихий…».

Я слышал, как Сизый рядом со мной дышит. Тяжело, с присвистом, будто воздух застревал где-то в горле и не хотел идти дальше. Чувствовал, как он дрожит всем телом — мелкой, частой дрожью, которая бывает не от страха, а от усилия. От того, что каждую секунду приходится удерживать себя на месте, когда всё внутри кричит: беги, прыгай, рви.

Марек стоял рядом, и его рука лежала на плече голубя как якорь. Тяжёлая, надёжная. Единственное, что не давало Сизому сорваться и броситься на помост прямо сейчас, при всех.

— А выжившие были? — подал голос старик в судейской мантии.

О, судья решил поучаствовать. Наверное, чтобы не выглядеть совсем уж декорацией.

— Двое, ваша честь.

Клинов повернулся к судьям и прижал руку к груди. Жест получился каким-то церковным, благостным. Мученик, несущий тяжкую правду.

— Самочка молоденькая, Лаской звали.

При этом имени Сизый дёрнулся так, будто его ударили. Резко, всем телом. Марек усилил хватку, и я услышал тихий хруст — то ли ткань камзола, то ли что-то в плече голубя.

— Совсем в шоке была, бедняжка, — продолжал Клинов, и голос его стал мягче, сочувственнее. — Плакала, тряслась вся. Мы её укутали в одеяло, воды дали. Она всё повторяла что-то, но разобрать было нельзя. Видно, рассудком тронулась от того, что увидела.

Красивая деталь. Одеяло, вода, забота. Показывает, какие они были добрые и человечные, эти караванщики. Как переживали за бедную химеру. Не упоминает только ошейник-подавитель и клетку, в которую её потом засунули.

— А этот…

Клинов указал в нашу сторону и сотня пар глаз тут же упёрлась в нас.

— Этот стоял над телами.

Пауза. Клинов опустил руку и покачал головой, будто до сих пор не мог поверить в то, что видел.

— И смотрел на нас. Спокойно так смотрел, понимаете?

Голос у него дрогнул. Красиво так, правильно, в нужном месте.

— Будто ждал, когда мы подойдём. Будто… — Он сглотнул. — Будто гордился тем, что сделал.

Толпа загудела. Не просто зашепталась, а именно загудела, как растревоженный улей. Я ловил обрывки со всех сторон: