– Желаю! – повелительным тоном сказала Софья Алексеевна. – Повелеваю принесть!
– То быстро… то сейчас же… – встрепенулся и я, будто бы намереваясь давать указание принести еду. – Ты только во всём со мной согласись, а после и кренделей сахарных, и заморскую какаву запьёшь. И мяса сколь угодно, и расстегаи с рыбой… Всего вдоволь принесут.
– Да как смеешь ты, холоп! – взвилась Софья, привстала, даже и нависла над столом.
Серьги её плясали от резкого движения, взор метал молнии.
– Сядь! – взревел я. – По твоей милости кровь православная пролилась, да не каплей – бурными реками. Кабы не я, так и царская кровь пролилась бы. Что же это?
Я пододвинул бумагу со списками людей.
Вновь удалось мне царевну ошарашить. Она смотрела на меня удивлёнными глазами. Как если бы мышь продемонстрировала кунг-фу и надавала по носу коту. Медленно, внимательно глядя на меня, царевна протянула мягкую ручку и взяла бумаги.
Ей было достаточно лишь только взглянуть, что именно я предлагаю ей почитать, чтобы тут же отодвинуть списки подальше.
– То Хованский список составил – тех, кого следовало убить, – после некоторой паузы тихо, не переставая изучать меня, сказала Софья. – Я не ведаю, о сим.
– Хованский жив, царевна! – повторил я. – Не след лжу возводить. Жив и все сказал.
– Так где же он? – строго спросила царевна. – Покажи Тараруя!
Всё-таки Софья постаралась собраться с мыслями. Наверняка, она всё ещё думала о еде, хотя запахи уже постепенно рассеивались. Мысли её должны были наполнять и тревоги о том, почему я вообще имею право на неё кричать – и угрожать, а не угождать. Может быть, строила она теперь в уме планы, как пойдёт жаловаться боярам, что с ней неподобающим образом обращаются?
Ну так пусть пойдёт жаловаться! И тогда никакой сделки быть не может! Казнят Софью Алексеевну – и делу конец. Я же немного погорюю, что не все мои планы реализуются. Да и все… Помер «Максим» да и хрен с ним. Софья тут за Максима сойдет
– Если ты не являешь пред очи мои и бояр Хованского, а они не ведают, что он живой… – наконец-таки Софья догадалась, к чему я клоню. – Ты свою игру вести вздумал?
Впрочем, я только что хотел об этом ей сказать, рассчитывая на то, что она всё ещё недоумевает от происходящего. Но она проявляла немалую прыть в соображении.
– О чём же ты хочешь договориться со мной? – спросила тогда Софья Алексеевна.
А потом она вздрогнула от того, как резко я дважды хлопнул в ладоши.
Аннушка тут же принесла какао и сахарные крендельки.
– В твоём присутствии снедать не стану, – сглотнула слюну Софья, демонстративно отодвинув тарелку с крендельками. – Не гоже царевне с мужем за столом.
Я поднял бровь, но ничего не сказал.
«Так на это же и расчёт, царевна!» – вот что мог бы выкрикнуть я, но сдержался.
Ну, знамо дело, что царевна не будет, в присутствии какого-то холопа, как она, наверняка считает, пихать в себя сахарные крендельки. Она бы это сделала с превеликим удовольствием, но одна или же с Голицыным. Мало того, что я мужчина, а принятие пищи – это некий почти интимный ритуал. Так я же ещё и следователь, перед которым нужно держать фасон.
А теперь, когда уже под самым её носиком ароматы – глиняная кружка с какао, рядом душистые хлебные завитушки, посыпанные, казалось, небрежно порубленным тёмным сахаром…
– У меня есть вот это, – сказал я, придвинув Софье признательные показания Хованского, те самые, что недавно читал Василий Васильевич Голицын.
Софья Алексеевна, разве что иногда коротко косясь на душистые крендели, стала читать. По мере прочитанного, а читала царевна бегло, словно бы по диагонали, крендели и вовсе переставали волновать Софью Алексеевну. Наверное инстинкт самосохранения сильнее, чем тяга к чревоугодию. Ну да я еще не слышал, чтобы умирающий человек устрицами сердечный приступ заедал.
– Эти показания подтверждаются иными. Ведала ли ты, что одна из монахинь Новодевичьего монастыря слушала все твои встречи… – я придвинулся к столу, нахмурился. – ВСЕ, царевна. Разумеешь, какие еще встречи?
Она побледнела. Я же понял, что попал в точку. Софья теперь спрячет гордость, да она вовсе будет иной. Мой блеф вернулся сторицей.
Не было у меня никаких показаний никакой монахини. Хотя косвенно можно было предположить, чем именно занималась Софья Алексеевна, когда оставалась наедине с Василием Васильевичем Голицыным в келье Новодевичьего монастыря.
Мало того, что сам факт, что кто-то слышал и слушал любовные игры этих двух людей, друг с другом не венчанных – это уже позор на всю жизнь, от которого не отмоешься. Так ведь это ещё случилось в обители! Такой грех!..
Влюблённые люди – они такие… затейники. В в своих затеях могущие зайти куда и глубже! И тут абсолютно не важно, в какие времена. Ведь людям в любые эпохи присущи некоторые помутнения ума во время влюблённости. Когда тело и душа принадлежат любимому, до разума ли? Природа сильнее разума.
– Патриарх… сие ведает? – каким-то опустошённым тоном сказала Софья Алексеевна.
Её глаза будто бы потухли, она опустила взор в пол, и теперь больше походила на запутавшуюся молодую женщину, деву в беде, чем на властную царевну. В этот момент мне даже стало её несколько жаль.
Но всё же стоит ли жалеть ту, кто блудил, хотя должна была девицей в монастырь уже отправится, как и иные царевны из царского терема. Или забыть, что Софья инспирировала один из самых жёстких стрелецких бунтов в истории России? Ведь это восстание ещё до сих пор некоторым образом даёт отголоски в других городах.
Приходят сведения о возмущениях не то что городских казаков или стрельцов. Нет, даже иные, словно бы впитавшие в себя флюиды вольности и вседозволенности, дворяне на государевой службе начинают роптать.
Конечно, все они угомонятся, как только узнают, насколько жёстко был подавлен бунт в Москве. Сколько крови пролито, что сейчас в стольном граде хватает войск, чтобы подавить любое возмущение. Но определённый урон экономике и социальному укладу России это нанесёт.
Для меня главное, что меньше, чем в иной истории. И не было целых недель бесчинств на Москве, не были разорены чуть ли не все усадьбы боярские, да и не только. Потому в какой-то степени, но я уже и на экономику страны влияю.
– Софья Алексеевна, ты можешь попробовать спасти Василия Васильевича, как и некоторых иных из своих приспешников, – участливым голосом сказал я. – Я не желаю всех на плаху отправлять. Но все зависит от тебя.
– Как? – чуть ли не плача, спросила женщина.
Как переменилась эта женщина от одного намека на любовные утехи в Новодевичьем монастыре! Сколь же сильно довлеют над людьми традиции и нравственность, вера! Я всё же дожал саму Софью Алексеевну! И это было для меня победой.
– А как ты можешь спасти Василия Васильевича, я нынче тебе поведаю. И то нелегко. Сама ведать должна, что бояре, яко коршуны, вьются надо мной, – говорил я.
Она кивнула – мелко, потому что не отрывала от меня взгляда, буквально впилась глазами.
Всё, что я скажу ей, будет теперь сделано.
– Ну так слушай!..
И я начал пространную речь. Говорил об угрозах русскому государству. О последствиях любой смуты. Находил отклик в глазах царевны. А после перешел уже непосредственно к предложению.
– Ты мне, Софья Алексеевна, как на духу поведай, иначе не сложится у нас с тобой разговор. Видишь ли, что России-матушке нынче потребны новшества? – спросил я царевну.
– Сдаётся, ведаешь ты мой ответ, – сказала Софья.
Действительно мудрая женщина. Прозорливая, можно сказать, уже меня прочитала. Но это и хорошо: кое-что обо мне поняла и теперь станет учитывать. Видит, что я явно не глуп, и что не клоуничаю, или в пустую присутственное место занимаю, а следствие веду. Пусть и не вполне по канонам законников.
– Так вот, царевна многомудрая, сделку хочу предложить тебе, – сказал я, наконец, переходя к сути дела.
Буду уж обрабатывать Софью Алексеевну и запахами, и словесными кружевами, и шантажом, и угрозами, и даже немного лестью… Право слово! Смекалистая, сильная женщина, заставившая меня изрядно проработать встречу. А ведь она сейчас в угол загнана. Если не полностью, то во многом именно от меня зависит то, будет ли она жить. И будут ли жить те, кто важен для её сердца.
