– И не казне все мое уйдет, а Нарышкиным. А ты полагаешь, как бы было иначе? – заинтересовался Голицын.
– А я предлагаю тебе, князь, спасти Софью Алексеевну и свою семью, а с ними и себя.
Василий Васильевич поудобнее сел на стул, опёрся вытянутыми прямыми руками о стол. Стал рассматривать меня с особым интересом, будто бы нависая. Я чувствовал себя монитором, в который уставился любитель социальных сетей. Но тоже молчал. Делал невозмутимый вид. Только что и не хватало, чтобы рассматривал свой маникюр. Ну или его отсутствие.
– Ты не веришь моим словам и словам Софьи Алексеевны, что мы ни в чём не виновны? – спросил Голицын.
– Нет, в том веры нет. Я ведаю, что было! Читай! – сказал я и дал ему дюжину исписанных мелким почерком больших листов бумаги.
Василий Голицын принялся читать. И чем дальше читал, тем всё больше хмурился. А ещё казалось, что его усы зажили отдельной жизнью. Они как будто бы стали егозить да топорщиться.
– Хованский живой ли? – спросил Василий Васильевич Голицын. – Сказывали иное.
И был в его словах страх. Причём скрыть это ему не удалось, пусть он и попытался взять себя в руки и состроить безразличное выражение лица.
В тех бумагах, что сейчас читал Василий Васильевич Голицын, были главные обвинительные свидетельства. Наверное, больше, чем это предполагала Софья и самые приближённые к ней люди.
– Ты, полковник, говорил, что я могу спасти Софью Алексеевну и себя, и семью свою? И как же, – он ткнул пальцем в бумаги, – мне это сделать? Тута изложено на чертвертование.
– А вот это уже правильный разговор…
Софья Алексеевна мне нужна была, наверное, намного больше, чем даже Голицын, с тем, что в иной реальности ему удалось присоединить к России Киев. Там все было несколько странным, конечно. И зачем покупать то, что уже у нас. Но все равно Василий Васильевич мог бы найти себя. Или в дипломатии, пусть даже и в Просвещении.
Да, Софья заслуживает казни. Это не по моей вине, а по её наущению пролилась кровь русских людей в сердце России, на Красной площади.
Однако впереди реформы. Кроме того, пытаются поднять голову старообрядцы. И я с удовольствием примирил бы их. По мне хоть двумя перстами, хоть бы и тремя. И как именовать Иисуса с одной ли «и». Как-то это мелочно. Можно было бы примириться. Но ведь и те такие упёртые, что и слушать ни слова о примирении не станут. И патриарх таков, что только новой крови жди. Для меня же все – русские люди!
Софья, как по мне, – отличный противовес патриарху. Это сейчас с владыкой у нас вооружённый нейтралитет. Но как только станет возможным, патриарх пойдёт на меня войной. Он не преминет раздавить меня, отомстить за то, что я прижал его шантажом. В этом я был уверен абсолютно.
Так что Софье место в монастыре. Пускай и в Новодевичьем. Однако в этом монастыре она должна играть весомую роль и быть проводником новых веяний, реформ. Да, Софье Алексеевне не удастся, даже будучи игуменьей монастыря, единолично составить конкуренцию патриарху. Однако же буду и я, который ей будет в этом помогать.
Так что вот – моя совесть. Вот то, что меня гложет. Мне приходится делать выбор между реформами и будущим России, или же справедливостью и даже прямой неприязнью в отношении Софьи Алексеевны – государственной преступницы.
Если она только согласится на мои условия, если действительно сама будет видеть, что России нужны преобразования, то будет в них помогать. Баба она умная, хитрая. Как мне кажется, даже патриарх может попасться в её интриги. Ну а если эти интриги будут согласованы со мной, так придумаем, как Иоакима сдержать и смириться.
И не будь так нужна Софья, оставлять в живых подобного противника или даже временного союзника – казалось бы, неправильно. Но тут можно поблагодарить церковную систему, где если уже принял постриг, то в мир выйти не можешь. Как только Софья станет монахиней – она не имеет права претендовать на престол.
Побег? Это может случиться, но Софья знает – народ такую царицу, которая перестала быть невестой Христа, не воспримет. Даже и без пострига Можно же организовать охрану, определенный пропускной режим. Ну и лишать ее опоры в виде преданных и умных соратников. Уедет Голицын куда-нибудь с дипломатической миссией, Щекловитого отправить в Сибирь чем-нибудь руководить.
Да и все. Милославские прижмут хвост. К ним и соваться не нужно. Нарышкины обязательно пойдут в контрнаступление, даже если не выгадают отыграться в приговорах за участие в бунте.
– Уговори, Василий Васильевич, Софью Алексеевну пойти на сделку. Иначе уже завтра я подпишу бумаги о вашей казни и предоставлю их государю на подпись, – сказал я, не сводя прямого взгляда с Голицына.
И всё-таки Василий Васильевич Голицын взял себя в руки. Его черты лица, и без того ладного и привычного к улыбке, разгладились. Мне являли образ этакого невозмутимого баловня судьбы, который к сложившейся ситуации имел мало отношения.
– Ты, полковник, не стращай меня. Чай не из пугливых буду. Что до царевны Софьи Алексеевны, так не тебе её судить, – разливался Голицын, а я молчал, решив дать ему выговориться. – Тебе не меня спасать нужно, себя спаси. Разве ж не видишь ты, что тебя виноватым во всём сделают?
Видел я. Ещё как видел. Именно поэтому я сейчас разговариваю с Василием Васильевичем Голицыным и с Софьей Алексеевной, а не приказал запереть их в холодную да скоренько повесить на дыбу.
Даже и Софью Алексеевну! У меня такая доказательная база её преступлений, что это вполне реально. Конечно, с одобрения боярской думы и государя. Проводи мы такое изыскание через полгода-год, когда несколько уже пожухли бы краски всех тех ужасов бунта, может быть, бояре и сомневались бы. А сейчас, по свежим эмоциям, вполне возможно, что даже и Софью Алексеевну казнят.
Если будет на то решение и если ничто не помешает.
– Ты, князь, всё ли сказал? – говорил я, чуть ли не зевая.
Наигранно, конечно, – сегодня я как раз-таки чувствую себя выспавшимся.
– А тебе будет того мало, что ты сам в опалу попадёшь? Али ещё того быстрее – убьют. Ты же, разгребая руками своими всю грязь, дорожку им подчищаешь, – видимо, Голицын ещё не всё высказал.
Он говорил, и в выражении его лица всё больше было заметно недоумение. И куда же ушёл тот баловень судьбы, возвышавшийся над бытием и считавший, что всё знает? Теперь Голицын смотрел на меня подняв брови, уже понимая, видимо, что говорит то, что я и прежде него понял.
– Ты… всё это знаешь? Разумеешь, что тебя ожидает? – достиг, наконец, точки просветления, Голицын.
Ведь чтобы понять, что я не только осознал своё положение, но и подготовился к последствиям, нужно признать во мне умного человека. Или даже больше – хитрого и очень опытного старикана, пусть и в теле молодого мужчины. И как раз это и сложно. Тем более, когда не перестаёшь любоваться самим собой, а тут нужно уже признавать, что юноша напротив не глупей самого «всезнайки» и «всеумейки» Василия Васильевича Голицына.
– Как-то так и Сократ говорил со своими друзьями и последователями, – усмехнулся я.
– И про Сократа ведаешь? – вновь лицо Голицына изменилось, он заинтересовался, даже подвинул свой стул поближе к столу. – И что Сократ давал другим говорить, лишь сам наталкивая на мысль? А Сократ сказал: и ведаю я, что не ведаю ничего.
– А вы не ведаете и этого, – добавил мудрец, – усмехаясь, говорил я.
Признаться, я даже подался немного назад, опираясь на мощную спинку своего огромного стула. И Голицын посмотрел такими влюблёнными глазами, что я испугался… Нет, я не боюсь, да ничего, пожалуй, не боюсь, кроме как чтобы на меня смотрели такими влюбленными глазами мужики.
– Ты чего, Василий Васильевич? – спросил я.
– Откуда? – заговорщицки, будто бы спрашивал у меня великую тайну мироздания, спросил Голицын. – Откель ведаешь ты Сократа?
Да, несколько я не подрассчитал. Ведь, действительно, то, что будет знать в будущем практически каждый школьник, здесь является высоким откровением. Ну где же колоссальное множество различных изданий о греческих философах? Да нет этого. Мало того – и в России девятнадцатого века такого и быть не могло. А уж сейчас, в связи с определённой позицией патриарха, крайне сложно представить себе печатные издания философов древности для широкой публики.
