Я пячусь, делаю еще один неловкий шаг назад и даже не чувствую, как снег обжигает босые ступни. Огонь передо мной жжет намного сильней – жар от пламени, пожирающего наш дом, слепит глаза и плавит кожу. Гудит и воет, пожирает светом ночную мглу.

Искры взвиваются от порыва ветра, меня обдает удушливой волной дыма, кашляю еще сильней. Горло и так горит, будто я кислоты глотнула или вдохнула расплавленный свинец.

– Вот… – слышу голос, и что-то опускается на мою голову. Мной крутят как куклой, руки безвольные куда-то запихивают. А меня трясет. Только сейчас понимаю это, но контролировать не могу.

– Костя?! – доходит до меня, ужас затапливает все мое тело с ног до головы и схлопывается сверху. – Костя! – зову мужа в панике. – Костя!

– Он здесь, все хорошо! – кто-то трясет меня за плечи и кричит, очень трудно быть громче, чем пламя, сжирающее наш дом. Огромное, всепоглощающее пламя, уже взвивающееся в ночное небо.

Но я все равно поворачиваюсь на незнакомый голос и сквозь поток слез, разъедающий глаза, вижу наконец мужа. Он согнувшись возле забора, надрывно и шумно кашляет.

– Костя! – бросаюсь к нему, тону по самую щиколотку в глубоком снегу на газоне. Снег как пудра, легкий и не холодный. Или это я ничего не чувствую. Вцепляюсь мертвой хваткой в мужа и обнимаю, комкаю жесткую кожаную куртку на его спине. – Господи, ты живой… Костя… Костя… – хватаю его за лицо, осматриваю, цел ли.

Меня на одной ноте заедает его именем, я тону в ужасе и панике. Все вокруг шумит и плавится, ошпаривает жаром.

– Танька, – вцепляется он в ответ и давит меня в объятьях до хрипа, кашляет. Мы чудом здесь, а не в доме, который полыхает, как факел до самого неба.

Это страшный сон!

Я хочу проснуться!

– Где ключи от машины?! – надрывный крик, кто-то трясет нас.

Машины… какой машины?..

Я не могу разжать рук и выпустить мужа.

– У двери, на крючке, сейчас! – а вот Костя может и он почти отталкивает меня, раздирает мои парализованные ужасом руки. А я не могу!

Не могу!

– Таня, пусти! Я сейчас!

Мотаю головой, ни за что! Не отпущу! Ему нельзя!

– Не пущу! – он пойдет в дом и сгорит! К черту машину! Ни за что!

– Вытащи ее из снега! Я сам! – за ревом пламени снова этот голос, а я зажмуриваюсь. Мне кажется, ничего этого нет! Я не хочу!

Костя ворочается в моих руках, пытается нас куда-то сдвинуть. Я слышу вой сирены где-то рядом. В этот момент раздается грохот и шум, нас словно ударом сбивает с ног, падаем в снег. Костя рефлекторно закрывает меня собой от жара огня и вспышки яркого света.

Я не сразу понимаю, что кричит мой муж, среди бранных слов неподдельный вопль отчаянья. Когда он чуть приподнимается, я тоже вижу, что наш дом уже полностью пожран пламенем, ни кусочка от него не останется, ледяной ветер раздувает огонь все сильней.

Мы строили его долго, выгребали все наши ресурсы, Костя даже из своего скромного бизнеса тянул лишь бы воплотить свою мечту в жизнь.

Свой собственный, двухэтажный, с гаражом и садом вокруг. Тем садом, что горит сейчас вместе с домом, веточки деревьев тлеют как спички. Мы все вложили в этот дом, всех себя. Даже большая часть моего дохода уходила на то, чтобы его отделать и обставить. Столько сил…

Пара месяцев всего, как закончили ремонт и выдохнули. Наконец, можно пожить в комфорте в своем доме, в хорошем районе частного сектора нашего небольшого города.

А теперь мы сидим на снегу и смотрим, как наша жизнь уничтожается быстро и ярко, словно бенгальский огонь на безумном празднике.

Со скрипом распахиваются наши ворота, во двор врываются желтые всполохи проблесковых и рев мотора большой машины. Кто-то выдергивает нас обоих из снега, и я осознаю, что это пожарные приехали. Опоздали парни, уже ничего не спасти.

Но нас все равно куда-то тащат, под руки выводят со двора, а другие в это же время уже раскатывают длинные серые пожарные рукава. Кто-то кричит команды, шума становится все больше. Хаос.

А я не могу оторвать взгляда от нашего полыхающего дома, пока нас не уводят за забор. Но какой бы высокий и сплошной металлический забор не поставил Костя, из-за него все равно виден масштаб этой, невыразимой словами, катастрофы.

Кто-то из пожарных заворачивает меня в блестящую золотую пленку термоодеяла, и я вцепляюсь в края, чтобы ее не сносило ветром. И все равно почти не чувствую холода, даже ледяной зимний ветер сейчас меня не пробирает.

– Тань… Тань, ну как же… – а вот убитый голос мужа пробирает, и я слепо нащупываю его руку, чтобы сжать холодную ладонь. Хочу обнять и вжаться в Костю, спрятаться от этого кошмара. У меня кроме него ничего больше не осталось.

Но вокруг суета, шум, еще более густой дым, смешанный с паром, валит от пожарища, когда его начинают тушить. Нас оттесняют в сторону еще сильней, и в итоге мы оказываемся в руках фельдшеров из подъехавшей скорой. Костя помогает мне забраться в их раскрытую машину, а сам куда-то убегает.

Он не может оставаться в стороне от пожара, а я не могу оставаться без него. Врачи с трудом меня усаживают на кушетку внутри скорой и заворачивают в одеяло, мои голые ноги уже почти посинели от холода. Пока женщина врач задает вопросы, осматривает и мерит мне давление, второй молодой фельдшер трет мои ступни сквозь одеяло, возвращая им чувствительность. Которая медленно превращается в боль.

– У вас обуви нет? – зачем-то спрашивает он.

Я качаю головой.

– Ничего нет, – до меня начинает доходить. – Вообще ничего нет. Полиса тоже, никаких документов, – мое горло сковывает спазм, – телефонов… – хочется разрыдаться в голос, – мы спали. Как были… – я раскрываю одеяло, под которым только тонкая сорочка, – так и…

– Ну хоть свитер есть, – говорит фельдшер и осекается, виновато смотрит на свою коллегу.

Свитер?

Я опускаю взгляд и вижу на себе белый свитер крупной рельефной вязки. Что? Откуда? Хлопаю глазами, словно во сне.

– Ничего, главное, живы остались, остальное поправимо, – решает успокоить меня врач.

В доме снова что-то хлопает или взрывается, на мгновение дорога, заставленная пожарными машинами, еще ярче освещается оранжевым. Я вижу все это в щель, дверь скорой неплотно задвинута. Это мог взорваться бензобак нашей машины? Или это опять что-то в гараже?

Костя говорил, что там стояла небольшая партия дорогих автомасел, которые должен был забрать один его постоянный клиент. Специально для него заказывал, но тот предпочел забирать не из магазина, которым владеет мой муж, а из нашего дома. Ему по дороге.

От мыслей о том, что все это уничтожено, опять наворачиваются слезы. Глаза горят, будто в них перца насыпали, и фельдшер в итоге предлагает мне их промыть.

Меня продолжают проверять и осматривать, пока не появляется Костя с парой женских белых кроссовок в руках. Сам надевает мне их на отмороженные ноги и снова прячет их в одеяло. Забирается в скорую, усаживается рядом на кушетку, и врачи принимаются за него, пока я жмусь в дальний угол и трясусь, пытаясь не разрыдаться.

Невероятным чудом мы почти целы, ожоги поверхностные, надышались дыма, глаза придется подлечить, но поводов везти нас в больницу нет. Но для порядка врачи все равно спрашивают, поедем ли мы и вообще есть ли нам, куда пойти, учитывая, что дом сгорел и на дворе ночь.

Пожарные настаивают, чтобы мы не торчали на улице и не мешали тушить. Да и мороз в два часа ночи уже перевалил за десятку градусов, а на нас почти нет одежды.

– Есть куда, мы подпишем отказ, – Костя держится лучше меня, выглядит растрепанным, чумазым и таким же раскрасневшимся, но взгляд уже серьезный, руку мою жмет пытаясь передать уверенность, что наша жизнь еще не закончилась. – Я только оставлю координаты пожарным и вернусь.

Исчезает куда-то и не возвращается довольно долго, пока врач заполняет документы. И она, и фельдшер смотрят на меня с сочувствием, но помочь я знаю, все равно никто не в силах.