Через парадный вход отеля «Австралия» — на минуту, самый шикарный отель Сиднея — идти конечно, было нельзя. Зато у каждого уважающего себя роскошного заведения всегда есть вход для тех, кто эту роскошь поддерживает на плаву.

Туда Лёха и направил свои ботинки «прощай молодость» — как человек, которому помимо выбора двери приходится угадывать, что судьба придумала спрятать за ними.

— Ну что, — весело продекларировал Лёха, с театральной широтой распахивая дверь, — покажем всяким самозванным Бендерам и Балагановым, чего на самом деле стоят настоящие самозванные Коксы!

Он шагнул вперёд с таким лихим блеском в глазах, будто входил не в тёмный коридор, а прямо на подмостки собственной авантюры, где аплодисменты всегда звучат либо оглушительно, либо посмертно — но обещают быть громкими в любом случае.

Первым после кивнувшего деловому Лёхе охранника, его встретил долговязый парень в жилетке и с карандашом за ухом — тот самый младший помощник старшего распорядителя, который жил уже третий день на кофе, страхе перед начальством и расписании, меняющемся быстрее погоды.

— Эй ты! Стой! Ты кто? — строго спросил он.

Лёха даже не сбился с шага.

— Музыка. Меня ждут. Где этот мудак, руководитель оркестра?

Тон был таким уверенным, будто он действительно опоздал всего на десять минут и имел полное право быть недовольным.

— Музыка⁈ А! Так ты от Джека? Сейчас проведу тебя!

— А от кого же ещё, — недовольно отмахнулся Лёха. — Не знаешь, ваши сраные костюмы готовы? И да, куда идти я знаю, был уже как-то.

Эти слова парализовали собеседника. Если человек так уверенно говорит, что «был уже», значит не смотря на его затрапезный вид, лучше не проверять его на храбрость.

— Господи… хоть один нормальный музыкант! И вовремя! Пошли! Там уже орут, что трубы нет, кларнет пьяный, что репетиция сорвана и что американцы платят не за молчание!

Он прихватил Лёху под локоть — и вот уже коридор втянул их внутрь, в шум, запах жареной рыбы, крахмала и доведённой до отчаяния предрождественской суеты.

Сопровождающий говорил быстро, сбиваясь:

— Давай сразу в костюмерную! Оркестр в малом зале репетирует, но сначала костюм.

— Только не исчезни, слышишь? У нас уже один корнетист, кларнетист, тьфу, нажрался и пропал! Американцы в бешенстве — у них сегодня ГАЛА!

— А чего ты так коротко стрижен? — вдруг спросил долговязый в жилетке.

— Да вы что, издеваетесь? Ваши сраные пендосы потребовали бритого аккордиониста! Извращенцы поганые! Мне лишнюю пятёрку пообещали, лишь бы я постригся!

— Во-во! Слышал! — оживился парень. — Они официантов нарядили в Санта-Клаусов! Нет! Представляешь, а всех гостей оденут в его рождественские шапочки! А девчонкам нашим дали пышные юбки и рожки на голову! Они олени теперь, понимаешь? Как нагнётся — так взгляд от оленихи не оторвать! Ладно, удачи, я побежал!

И на этом разговоре Лёха окончательно понял — он внутри! И начал планомерное исследование закулисья отеля.

Нос, руководимый желудком, уже несколько дней живущим на усиленной воздушной диете, принюхался и, уловив завлекательные ароматы, неконтролируемо потянул нашего героя в сторону. Будучи пойманным сознанием в последний момент, он снова перешёл на траурный марш, сопровождая каждый новый куплет причитаниями и всхлипами.

В коридоре для прислуги Лёха довольно быстро присмотрел себе донора, подходящего по комплекции — худого официанта с уверенной походкой и лицом человека, у которого в жизни всё давно разложено по правильным подносам.

— Эй ты! Босс приказал принести какое-то барахло из той дальней каморки!

— Какое барахло из какой каморки? — проблеял Санта Клаус с сильным акцентом.

— А я знаю⁈ Тебе приказали! Ну ладно, пошли, покажу! — и процессия двинулась в нужном нашему герою направлении.

Зайдя в каморку Лёха аккуратно, без лишнего шума, приложил его к черепу подвернувшейся под руку короткой палкой, подхватил сползающее тело и за пять минут организовал ему персональный отдых в дальней кладовке среди пустых ящиков, старой рухляди и прочего барахла.

Официант пришёл в себя быстро. Глаза у него стали большими и крайне недоверчивыми к миру, хотя и аккуратно завязанными Лёхой.

— Да ты не волнуйся, — добродушно сказал Лёха, аккуратно проверяя узлы. — Верёвка мягкая, узлы хорошие. Я их у японцев научился вязать. Отдохнёшь, сил наберёшься. Завтра снова к сервировке вернёшься, со свежими песнями.

— Лёд тронулся! Господа присяжные заседатели! — Лёху сегодня что-то прям вдохновлял товарищ Бендер.

Так в зале появился ещё один официант — довольно бестолковый, чуть неуклюжий, зато чрезвычайно деятельный. Он носился между столами, иногда задевал стулья, пролил соус, а в те редкие секунды, когда никто на него не смотрел, честно отправлял себе в рот закуски с чужих тарелок, что придавало ему вид человека, искренне любящего свою работу.

Музыка заиграла, джентльмены в дурацких шапочках Санта-Клауса распрямили спины, дамы встряхнули набриолиненными кудрями, бокалы зазвенели. Лёха уже прикинул, где стоят самые разговорчивые компании и где лучше всего не попадаться на глаза лишний раз, когда заметил симпатичного молодого джентльмена, направляющегося в сторону туалета с надписью Male — да, именно так, по-английски, без всяких затей. Самец.

Один из Санта Клаусов вдруг вырулил следом за ним с большой тележкой и с самым несчастным видом в жизни въехал вместе с ней прямо в указанное помещение помещение. Спустя минуту на двери появилась аккуратная табличка Under cleaning.

Бум! Бум! Разнеслось по помещению.

Из одной из кабинок послышалась странная возня. Впрочем, мало ли какие потребности могут настигнуть настоящего джентльмена вдали от общества. Звуки были не слишком аппетитные, но вполне укладывались в рамки приличий, если приличия случайно поскользнулись.

Через несколько минут из кабинки осторожно выглянул знакомый нам пока ещё Санта Клаус, на пути превращения в нового джентльмена, слегка похожего на прежнего. Он деловито осмотрелся так, как люди обычно осматривают только что завоёванную крепость, убедился, что табличка по-прежнему охраняет его спокойствие, и спокойно вышел.

Вновь обретённый джентльмен пока ещё в костюме Санты, посмотрелся в шикарное зеркало, почесал короткий ёжик чуть отросших волос.

— Хорошо, что побрился вчера, и не изрезали меня вусмерть, — мельком подумал Лёха.

Он щедро пшикнул себя приятно пахнущей водой из здоровенного сифона, распахнул курточку и особо старательно прошёлся по подмышкам. Воздух вокруг него на секунду стал похож на праздник.

— Да, руки, конечно, так себе.

Вчера он только собрался философски махнуть на них рукой, но старик парикмахер, прищурившись, покачал головой. Так нельзя!

За отдельную, почти издевательскую для его пустого желудка плату Лёху усадили к умывальнику, сунули руки в тёплую ванночку с какими-то химикатами и долго вымачивали угольное прошлое. Потом грубой щёткой выскребли всю машинную географию из-под ногтей, срезали заусенцы, натёрли пальцы чем-то маслянистым и пахучим. Кожа стала почти человеческого цвета. Через полчаса угольная чернь исчезла, ногти приобрели пристойный вид, а Лёха, вытирая руки о свежий носовой платок, мысленно похоронил ещё одну порцию будущего ужина.

Лёха посмотрел на свои руки с осторожным уважением: такими уже можно было держать не только ключи и ломы, но и бокал и… если свезёт женскую часть произведения.

А уже совсем скоро в той самой кладовке стало теснее. Теперь там сидели двое близнецов-братьев по несчастью, в исподнем, связанные и с кляпами во рту, с завязанными глазами, дружно думая, что мир повернулся решительно неправильной стороной.

Лёха в новом смокинге слегка одёрнул лацканы, с чисто профессиональным любопытством глядя на прежнего владельца наряда.

— Безумно далеки вы от народа! — произнёс он с лёгкой укоризной, — безумно! Ближе надо быть, к страданиям населения, господин хороший.

Потом наклонился, потрепал по щеке официанта и произнес: