Толпа гудела, кричала, ругалась и время от времени пыталась перейти к рукоприкладству — скорее для разрядки, чем со зла.

У стойки Лёхе выдали круглый, с гравировкой, медный жетон — в двенадцать пенсов или один шиллинг номиналом. Нормально. На улице такие деньги шли за хороший ужин, а здесь — на эксперимент.

— Ну-ка, зелёные человечки, напрягитесь и поработайте, а то жрать очень хочется! — тихо пошептал он.

Рука сама потянулась к рулетке и поставила на красное — и он выиграл, удвоив свою ставку. К хорошо прожаренному стейку в видении нашего героя радостно присоединился бокал пенного напитка на заднем плане.

Он поставил половину выигранного — целый жетон, а чёрное. Бокал неодобрительно покачал пеной от такого запредельного риска. Лёха снова выиграл. Уже три жетона оказались зажатыми в руке.

Рука сама хотела третьего подхода — но кто-то толкнул его в спину, Лёха обернулся и машинально бросил половину на чётное. Выпало не чётное. Минус жетон.

Оставшиеся два жетона он сжал в кулаке, как два аргумента судьбы.

— Ладно… РИскнем пивом, — сказал он и положил один шиллинг на номер 23.

Стол притих на миг, словно умел чувствовать драму.

Дилер крутанул колесо и ловко запустил шарик в другую сторону, колесо бешено завертелось, шарик радостно запрыгал навстречу несущимся номера, скакнул — и номер 23 показался, как маленькое чудо.

Зал взорвался криками и улюлюканьем.

Крупье пододвинул к нему 36 таких же прекрасных и красивых жетонов.

В фунте двадцать шиллингов значит это один фунт и семнадцать шиллингов… Без трех шиллингов почти два фунта!

Извращенцы английские или австралийские, с такой арифметикой! Хотя какой он фунт, он тут произносится как паунд! А quid — квид⁈ Это сколько⁈ А это просто фунт, но по модному. А соверн⁈ Тоже фунт? А вот хрен вам по все роже! Это 21 шиллинг! Сука! Двадцать один! А чего стоят одни ваши футы и дюймы⁈ Нация математических извращенцев!

Лёха аккуратно сгреб своё богатство и направился к кассе. Зал разочарованно загудел за его спиной. Двое охранников встали рядом — тепло улыбаясь так, что сразу хотелось проверить, все ли свои зубы на месте.

— Ну что, чемпион… сыграешь ещё?

— Спасибо ребята! Нет. На сегодня хватит, — сжав ягодицы, что бы улыбнуться произнёс Лёха.

Он высыпал фишки на лоточек кассы и они посыпались красиво — как мелкий, но денежный дождь.

Кассир щёлкнул счётами, подвинул монетки и торжественно сообщил:

— Вот ваши один фунт и тринадцать шиллингов, сэр! Прекрасный выигрыш!

Лёха моргнул. Сука, посчитал он что-ли не верно⁈

— Подождите… Было тридцать семь шиллингов, минул двадцать на один фунт должно быть — один фунт и семнадцать шиллингов.

Кассир посмотрел добрым сожалением на него с выражением «ещё один, ковбой, с трудом слез со своего лошади и не понимает в математике».

— О, сэр… всего четыре шиллинга идут на комиссию. За пересчёт фишек, место у стола, за вашу безопастность и обслуживание. Это же очевидно!

«Обслуживание» прозвучало как-то особенно дорого и насмешливо.

Толпа за спиной дружно заржала.

— Смотри-ка, наш умник из деревни думал, что тут всё бесплатно!

— Эй, Кокс, ты свой бесплатный дринк просрал! Мы его выпьем за тебя!

Один фунт и тринадцать шиллингов. Это прекрасно, но легли в ладонь как-то особенно холодно.

Вроде и выиграл — но ощущение было такое, будто весь мир только что ловко подменил тебе карты в колоде.

Начало декабря 1938 года. Где-то в самом центре Сиднея, Австралия.

Виновником следующего блудняка оказался не замполит — о нет, этих преданных блюстителей коммунистической нравственности Лёха вспоминал теперь почти с нежностью, как вспоминают зубную боль после визита к стоматологу.

Здесь замполиты оказались ни при чём.

Во всём виноват был ПЛАКАТ.

Эти плакаты висели везде в центре города — на трамвайных остановках, на тумбах на углах, в витринах дорогих магазинов и ресторанов. Сидней будто решил украсить себя ими, как ёлку перед Рождеством: ярко, щедро и без малейшего вкуса.

Плакат сиял так самодовольно, словно получил орден за личный вклад в разврат мироздания:

American Trans-Pacific Lines

ПРЕДСТАВЛЯЕТ

Рождественский гала вечер!

В честь открытия первой Американской линии Сидней — Сан-Франциско и Лос Анжелес!

Лучшее общество всей Австралии! Приглашенные звезды Голливуда!

Отель «Австралия» — Большой бальный зал!

Пятница, 9 декабря 1938 года — ваши идеальный выбор!

Лёха остановился перед ним как человек, к которому внезапно обратились по имени посреди пустой улицы.

Он просто шёл из своего паба в три часа ночи и загляделся на красивую картинку.

Он не собирался ни на какие «Гала», корпоративы и прочие мероприятия, где официанты выглядят дороже гостей.

Но… Плакат победил.

— Ну здравствуй, очередная хренотень… — сказал он тихо завлекательно улыбающейся красотке в Шапочке Деда Мороза на фоне океанских кораблей, Статуи Свободы и американских флагов.

Он оглянулся по сторонам и вороватыми движения Герой Советского Союза оторвал плакат от тумбы, скатал его картинкой вовнутрь, словно боялся что кто-то украдет. И счастливо напевая отправился в свою конуру имени Папы Карло на окраине города.

Но судьба, как выяснилось, умела читать и по-английски.

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

В тот вечер Лёха впервые понял, зачем вообще придумали пиджаки и смокинги, попав в магазин бэ-ушной одежды.

Первым отозвался пиджак — тёмно-синий, распахнувший перед ним свои немного уставшие полы, как старший родственник, готовый принять племянника на перевоспитание. Подкладка явно пережила несколько драматических сезонов, но мужественно держалась. Он сидел на нём почти что не плохо, и сильно лучше, чем седло на корове.

На какое то время Лёха углубился в животноводство, мысленно пристраивая седла на разных животных. На свинье он сломался и заржал.

Брюки попались вполне стоящие — чуть короче, чем из мечты, но длиннее, чем полное отчаяние. Их главным достоинством было почти полное совпадением с пиджаком по цвету. На этом достоинства местного изделия моды заканчивались.

Рубашка была белой настолько, насколько может быть белой вещь, слишком часто попадавшая в добрые и усердные руки прачек. Тонкая, чуть просвечивающая от бережной стирки, она будто заранее просила Лёху носить её аккуратно — и по возможности недолго.

А ботинки… ботинки были честными. Честные ботинки — вещь раритетная. На них было словно написано:

Мы служили до тебя и переживём и тебя, если что.

Буквально за несколько часов до этого Лёха стоял перед выбором, который веками решали все безымянные герои приключений: поесть сейчас или выглядеть потом. На то и другое денег у судьбы, как водится, не хватало. Желудок голосовал за немедленный ужин и подавал сигналы тревоги с такой настойчивостью, что мог бы работать церковным колоколом. Но рассудок, этот старый прохиндей, шепнул, что в приличном виде еду раздобыть куда легче, чем в неприличном. И Лёха, вздохнув с тем видом, с каким люди прощаются с последним честным намерением, выбрал одежду. А желудок, лишённый права голоса, перешёл на траурный марш, сопровождая каждый новый куплет причитаниями и всхлипами.

Сунув руку в оказавшийся немного дырявым карман штанов, Лёха с удовольствием нащупал… Да чего там нащупаешь! Стальной характер! Присутствует аж в двух единицах!

— Вперед! Да здравствует здоровая и вкусная пища! — продекларировал наш герой, облачившись в изделия местной одёжной промышленности.

Глава 4

Стальной характер в дырявом кармане

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

Сунув руку в оказавшийся дырявым карман штанов, Лёха нащупал… Да чего там нащупаешь! Стальной характер! Катается аж в двух штуках!