Самолёты сошлись, и в этот миг всё решили доли секунд и метры расстояния. «Девуатин» Роже промелькнул мимо Кокса так близко, что тот машинально пригнул голову, хотя между ними были изрядные десятки метров воздуха. А следом, точно по нитке, вывалился преследующий его «мессершмит» — быстрый, злой, уверенный, что жертва попалась в капкан.

Лёха не стал экономить и просто зажал гашетки, как только крест прицела лёг на серую машину. Пушка загрохотала, выплёвывая боекомплект, пулемёты вторили, часто и хлёстко. Трассы прошли мимо кабины немца и врезались в фюзеляж, срывая клочья обшивки. Мессер дёрнулся, попытался выйти вверх, но было поздно — ножницы захлопнулись, и охотник вдруг понял, что сам оказался под ударом. Ведомый дал длинную очередь в сторону Лёхиной машины и стал набирать высоту.

Видимо, самым чувствительным частям немецкого самолёта так и не довелось познакомиться с огурцами двадцатимиллиметровой «Испано-Сюизы». Ведущий решил не испытывать судьбу, дал полный газ и полез вверх, аккуратно сворачивая в сторону бельгийской границы. Ведомый, как положено дисциплинированному человеку без собственных идей, последовал за ним без вопросов.

Лёха машинально глянул на приборы и понял, что спектакль пора заканчивать. Температура двигателя уверенно заползла в красную зону, а указатель бензина намекал, что в баках осталось примерно на два честных стакана и один очень короткий тост. «Юнкерсы», прикрытые «мессершмитами», уже растворялись вдали, и Лёха выровнял машину, беря курс на аэродром Сюиппа.

Роже пристроился сзади неуверенно и как-то криво, словно всё ещё сомневался, закончился ли бой или это просто затянувшаяся пауза перед продолжением.

Глава 20

Эликсир героизма

10 мая 1940 года. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Поле на аэродроме особенно у башни выглядело так, будто его использовали для наглядного пособия под названием «спасибо, больше не надо». Воронки, обломки, горящие самолёты — всё это убедительно намекало, что садиться здесь стоит только тем, у кого хорошие нервы, вера в тормоза и философский взгляд на жизнь.

Поэтому Лёха, как человек искренне ненавидящий героизм, выбрал другой конец аэродрома, почти в полуторах километрах от ангаров, и приготовился рулить вдоль периметра. Роже, с трудом управляющий самолетом, решил садиться ближе к цивилизации и цивилизация его подвела. Уже в самом конце пробега его самолёт угодил в свежую яму от бомбы, подпрыгнул, дал бодрого козла и за секунду встал хвостом вверх, уткнувшись носом в землю. Ничего страшного не случилось, если не считать пропеллера, изогнутого затейливыми рогами, и самого Роже, который встретился лбом с приборной доской и временно разлюбил авиацию.

Лёха этого всего ещё не знал.

Под деревьями Лёха заметил расчёт французского зенитного пулемёта «Гочкис», который отчаянно махал ему руками, изображая семафор и одновременно призывая к здравому смыслу. Он остановился, заглушил мотор и выбрался из кабины.

Пока он выбирался из своего самолёта, он успел увидеть, как на другом конце поля Роже воткнулся в землю и задрал хвост. Но почти сразу вокруг машины Роже набежала целая толпа техников, а вслед за ней подкатило и престарелое санитарное авто, видавшее, судя по всему, ещё прошлую войну. Роже ловко извлекли из кабины и шустро увезли, не задавая лишних вопросов. Добежать туда при всём желании не успел бы даже олимпийский чемпион — да и тот, скорее всего, передумал бы на полпути.

К Лёхе же вприпрыжку бежал лейтенант — молодой, пыльный и удивительно вежливый для зенитчика и тем более для француза.

— Там много неразорвавшихся бомб, — сказал он, кивнув куда-то в сторону поля. — Лучше пока туда не соваться. Мы поможем закатить самолёт под деревья.

— Прелестно! — сказал Лёха. — Правда мне нужно топливо и к оружейникам.

Лейтенант задумался, как человек, которому задали сложный вопрос о мироустройстве.

— Могу предложить отличный свежий французский батон и кусок домашней колбасы. Родители одного из парней прислали, шикарный вкус!

Пока Лёха взвешивал стратегическую ценность этого предложения, где-то вдали воздух и земля дружно содрогнулись, а из поля поднялся свежий фонтан земли.

— Вот, видите! — с удовлетворением кивнул лейтенант. — Именно об это я и говорил.

Лёхе вручили бутерброд и кружку чая. И только тогда он понял, насколько голоден. На ногах он был уже часов шесть, в воздухе — больше двух, а всё остальное время жил на адреналине и чистом упрямстве организма.

Он сел под деревом, жуя длинный, хрустящий французский хлеб, глядя на свой аккуратно припаркованный под деревьями «Девуатин», и вдруг ощутил странное чувство. Если не счастье, то что-то подозрительно на него похожее.

11 мая 1940 года. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Ночь на одиннадцатое мая сорокового года вышла на редкость деятельной и потому совершенно непригодной для сна. Пушки по обе стороны границы гремели так, будто решили не откладывать аргументы на утро, а лётчиков подняли ещё до рассвета — в то время, когда приличные люди видят последние сны, а неприличные только переворачиваются на другой бок. На аэродроме ещё только светало и завтрак оказался символическим и состоящим из одинокой кружки чая, которую, впрочем, лётчики не успели даже толком осмыслить — эскадрильи приказали подняться в воздух.

Звенья уходили одно за другим, собирались в порядок и растворялись между Мецем и Люксембургом. Оперативный офицер уверял, что вражеские самолёты теперь повсюду, но плотная дымка переходящая в кучевые облака честно скрывала всё до пяти тысяч метров, а выше начиналось небо, такое чистое и голубое, будто оно не имело ни малейшего отношения к происходящему внизу.

Спустя час с лишним они вернулись, узнали, что война уже заглянула в Бельгию.

В половине одиннадцатого завтрак был уничтожен во второй раз, а в одиннадцать пятнадцать их резко подняли вновь — и снова к линии Мец—Люксембург.

Наконец-то здравый смысл одержал робкую победу над аэродромным начальством. Эскадрилью Лёхи аккуратно разрезали пополам: из десяти потрепанных, но боеготовых «Кёртиссов» и одного пока ещё потрепанного слегка «Девуатина» получилось две вполне приличные половины.

И они снова приготовились патрулировать.

А самого Лёху, как человека со своим «Девуатином» и потому особенно ценного, выделили в отдельную летательную категорию — в разведку.

Теперь он должен был носиться над нужными районами на такой высоте, где даже мысли становятся редкими и прозрачными, и бодро диктовать по рации всё, что увидит: самолёты противника, движение на земле, подозрительные облака и, если повезёт, прочие признаки разумной жизни.

Мысль о том, что лётчик — существо живое, которому иногда требуется пить, есть, желательно спать и уж совершенно точно время от времени испражняться, начальству в голову не пришла. Видимо, считалось, что на высоте эти низменные желания рассасываются как-то сами собой.

На третий по счёту полет за этот длинный день, пока его самолёт заправляли, у Лёхи образовалось примерно два часа на все личные дела сразу. Он оценил ситуацию трезво и с некоторым философским юмором человека, которому снова предстоит долго летать одному.

Начать он решил с самого насущного и направился к отдельно стоящим домикам. В конце концов, разведка разведкой, а задница — лётчику штука необходимая и упрямая, а на приказы головы реагирует хуже, чем французская авиация на приказы её командования.

11 мая 1940 года. Небо между Люксембургом и Саарбюккеном, Франция.

Лёха вёл свой новенький французский «Девуатин» на высоте шести с половиной километров и мёрз, несмотря на жаркий май внизу. Вражеский разведчик шёл высоко над восточной Францией и пока лишь угадывался — крохотной точкой на грани видимости. Лёха колебался. Сегодня его отправили вдоль границы от Люксембурга в сторону Саарбрюккена, с задачей посмотреть, что происходит на севере линии Мажино. Уже минут двадцать он болтался в этой мутной высоте, где воздух редеет, а мысли становятся вязкими. В эльзасском небе погода стояла несколько лучше, чем над Седаном, но это не сильно помогало. Лёха честно всматривался вниз и не находил ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Воздух был пуст, и на земле тоже — кроме редких артиллерийских фонтанов от снарядов, особого движения не наблюдалось.