Они побывали на армейском опорном пункте на Рейне. В двухстах метрах, на противоположном берегу, впервые за всю кампанию увидели живых немецких солдат. Те без всякого стеснения гоняли футбольный мяч, иногда крича гадости в сторону французского берега.

— Какая идиллия, — заметил Лёха, обращаясь к сопровождавшему их офицеру.

— Да. Полная глупость. Чистый идиотизм, — ответил тот.

— А на той стене что написано? — спросил Кокс, прищурившись.

— La France aux Français, — произнёс сопровождающий.

— Забавно, — сказал Поль. — Особенно учитывая, кто это написал.

— Немцы, — спокойно пояснил француз. — Пытаются сеять недоверие. Намекают, чтобы мы убирались отсюда, они до сих пор считают Эльзас своим, суют нос в наши французские дела.

— И как вы им отвечаете?

Француз молча указал на стену на своём берегу. Там крупными буквами было выведено: La Pologne aux Polonais!

— Я думал, что это название танца, — сказал Поль.

— Почти, — отозвался Лёха. — Франция французам, Польша — полонезу.

Дальше сопровождающий рассказал, что месяц назад немцы вывесили напротив огромный транспарант с надписью: Мы не начнём, если вы не начнёте.

— И что вы на это? — поинтересовался Поль.

Француз усмехнулся и кивнул в сторону чёрного фургона с громадным рупором на крыше.

— Нам прислали службу информации Генерального штаба. Теперь они уже который день орут через реку, объясняя немцам, что Эльзас и Лотарингия — это исконные французские земли и как Гитлер собирается уничтожить Францию.

— О, как интересно, завлекательно даже, — произнёс один попаданец и, пока товарищи смотрели немецкий футбол, исчез.

И тут фургон ожил. Он сначала зарычал, потом как-то неуверенно хрюкнул, после чего выразительно пыхнул сизым дымком из выхлопной трубы, словно собираясь с мыслями. А затем над Рейном раздался грохочущий голос — такой, будто рассерженный бог ради хохмы выучил немецкий по самоучителю.

— С вам, тупым идиот, говорить австралийский передач из Би-би-си на немецкий язык. Специальный передач для футбол вместо война!

Пауза была выдержана идеально.

— Слушать сюда внимательно, толсты немецки колбаски!

Мяч на том берегу замер.

Мы не будем утомлять читателя, дословно передавая колорит немецкого акцента нашего попаданца.

— Эй ты, толстая свинья с мячиком в полосатых носках, кто так бьёт по воротам? — продолжал голос с явным удовольствием. — Ты что, боишься бежать, навалил полные штанишки?

— В цель ты не попадаешь ни при каких обстоятельствах, — не унимался голос. — Ты же мочишься мимо унитаза! Ни мячом, ни в жизни. Но не переживай, это у вас семейное.

Футбол окончательно остановился. Немцы стояли, в шоке уставившись на французский берег, как люди, внезапно обнаружившие, что радио умеет говорить лично с ними.

— А ты, вратарь! Что, переел своей жареной капусты? Не стесняйся, дай газу — сразу и ускоришься, и окружающих соперников траванёшь! Им станет понятно, с кем они имеют дело.

Наступила ещё одна пауза, после которой удар был нанесён уже в не спортивной форме.

— А знаете, зачем вас собрали тут, у самой границы? — спросил фургон почти ласково. — Чтобы вы были подальше от дома, пока ваши жёны получают новые впечатления от местных гестаповцев. Приедешь ты, Курт, или ты, Вилли, в отпуск и увидишь жену с сюрпризом на девятом месяце! А потому, что ты фотокарточку прислал девять месяцев назад!

На том берегу начался крик. Немцы орали, махали кулаками и обещали фургону немедленное международное возмездие.

На этом берегу французы тоже заорали — но уже друг на друга — и рванули к фургону, пытаясь остановить передачу. Однако машина, будто понимая всю ценность сказанного, снова чихнула, выпустила облако вонючего дыма и скрылась за поворотом.

Начало мая 1940 года. Окрестности Страсбурга, регион Эльзас, Франция.

После радиовыступления немцы, видимо, решили, что дипломатия исчерпана.

Через полчаса на том берегу Рейна появился хмырь в высокой тулье, с красными лампасами, которые было видно даже без бинокля, и с таким количеством блеска на плечах, будто солнце решило отметить его лично. Он стоял спокойно, не торопясь, как человек, привыкший к тому, что события начинаются по его расписанию. Вокруг него суетились другие, а он лишь смотрел через реку.

Следом появилась рота солдат с винтовками. Маршируя чётко, строем, как на параде. Они вышли на ровную гальку у воды, развернулись к французским позициям спиной и по команде синхронно задрали шинели и сняли штаны, демонстрируя миру первозданную немецкую культуру.

Жест был ясен без перевода. Французы сперва даже растерялись.

— Очень выразительно, — заметил Лёха. — Сразу видно — культурная нация.

В этот момент французы попросили у Лёхи посмотреть его «Кольт». Просто из любопытства, как у иностранного лётчика. Пехотинцы до этого показали ему свою винтовку — ну винтовка и винтовка, длинная, тяжёлая, стреляет куда целишься.

— А вот скажи, — задумчиво спросил кто-то, глядя через реку, — а твой «Кольт» вообще туда дострелит?

— Через Рейн? — переспросил Лёха.

Он посмотрел на воду. Прикинул расстояние на глаз. Метров триста, не меньше.

— Долететь-то долетит, — сказал он. — Вопрос — куда попадёт.

— Не долетит! Ваши слабые американские патроны только для гангстеров, — подначили Лёху окружающие.

Наш герой передёрнул затвор. Поднял руку вверх, градусов под тридцать, может, чуть больше. Французы притихли. Не потому что ждали попадания — просто стало интересно, что выйдет.

Лёха нажал на спуск. «Кольт» громко бабахнул, внося свою аргументацию в немецкую действительность.

— Слабоумие и отвага! — выдал по-русски известный клич боевых австралийских аборигенов наш герой.

Потом он нажал на курок ещё раз. Дальше, уже с усмешкой, он высадил весь магазин — семь выстрелов, аккуратно, без спешки, глядя на цель и стреляя в небо.

И вот тут всё пошло по-лёхински.

Одна из пуль, явно сговорившись с кем-то сверху, на излёте, уже почти потеряв всякое достоинство, нашла себе цель. Немецкую. Начальственную — с тульей, лампасами и явно выраженными амбициями.

Раздался вопль. Такой, что его услышали с этой стороны реки и без радио. Немецкий строй рассыпался мгновенно. Солдаты судорожно дёргали свои полевые брюки цвета фельдграу, падая, прыгая, путаясь в штанинах. Судя по тональности звучания, пострадавшему начальственному генералу, видимо, отстрелили всё его немецкое достоинство.

Французы согнулись пополам от хохота.

Немцы, наконец осознав, что это уже не шутка, похватали винтовки и открыли беспорядочный огонь через реку. Засвистели пули.

С французской стороны через небольшую паузу в ответ рявкнул пулемёт, кроша площадку и немцев, на которую они так уверенно вышли минуту назад. С немецкой стороны через минуту захлопали миномёты, накрыв пулемёт и заставив его заткнуться.

Завыли сирены. Заорали офицеры. Кто-то пытался что-то отменить, кто-то — наоборот, начать.

С французской стороны застучали полевые орудия, и за Рейном аккуратно, почти воспитанно, начали вставать разрывы. Немцы ответили без сантиментов. Откуда-то издалека полетели уже не снаряды, а самые настоящие чемоданы, и французская артиллерия за несколько минут превратилась из аргумента в колбасный фарш.

Мир, который ещё полчаса назад обсуждал футбол, колбаски и официанток, незаметно, но очень уверенно перешёл в состояние полноценного огневого контакта.

Лёха давно опустивший «Кольт», смотрел на дым над рекой из щели укрытия, вздохнул и улыбнулся:

— Ну вот, — удовлетворённо произнёс наш попаданец. — Опять «зелёные поганцы» постарались. А то «странная война», мы не нападём, если вы не откроете огонь. Пида*** сы немецкие!

Глава 18

Выстрел в большую политику

Май 1940. Поезд Гитлера между Дортмундом и Дюссельдорфом, Германия.