Тогда Лёха стал проситься летать и тут же упёрся лбом в противоположную стену. Нога была ранена, риски очевидны, а вам, месье, должно быть ясно. Ясно ему было только одно. Если его подержат в штабе, он начнёт разговаривать с картами, отдавать честь письменному столу и просто сбежит.

В итоге медики и бюрократы, обменявшись понимающими взглядами, сошлись на компромиссе. Его сунули в учебную часть на месяц. А там, по результатам его полётов, вынесут вердикт. Годен для истребителей или всё-таки его ждёт вечное заполнение формуляров.

С тем, как его сюда запихнули, он так и не согласился. Формально — после госпиталя, официально — для восстановления лётных навыков. По факту же — чтобы не болтался под ногами и не задавал лишних вопросов людям со звёздочками на погонах и лампасами на штанах. Лёха был жив, цел, слегка помят и, по мнению начальства, подозрительно самоуверен.

И теперь он аккуратно зевал на предполётном инструктаже.

Французский механик возился у учебного самолёта, проверяя работу мотора перед учебными полётами. Пропеллер лениво месил воздух на холостых, словно зевал вместе с Лёхой. Механик подкрутил что-то в двигателе, и мотор старенького Avro 504 вдруг взвыл, вспомнив молодость. Не громче — злее. Деятель отвертки радостно зафиксировал полные обороты, спрыгнул с крыла и стал обходить вокруг, стараясь не попасть под молотящий пропеллер. Самолёт дрогнул, будто проснулся не с той ноги. Левое колесо ловко объехало колодку, как пьяный перешагивает через порог. Механик схватил за крыло и попробовал остановить самовольничающий аппарат. Машина дёрнулась, провернулась вокруг себя, вторая колодка сдалась без боя — и в тот самый миг, когда разум ещё надеялся, что это просто глупая шутка, учебный Avro решил жить собственной жизнью.

Он шустро покатился прочь. Пока ещё неуверенно, но с твёрдым намерением.

Подпрыгнул на кочке, качнулся опасно, с намёком. Механик, до этого бывший частью самолёта, вдруг стал частью пейзажа — слетел с крыла, перекувыркнулся и чудом ушёл от хвостового костыля, который явно не собирался его щадить.

Лёха стоял, смотрел и думал:

— Прямо наш По-2! Очень похож!

Это было то самое чувство из дурного сна, когда ты бежишь, а ноги вязнут, и ты знаешь — сейчас будет плохо, и сделать ничего нельзя. Такого с ним не случается. С ним не бывает позорных, нелепых, публичных катастроф. Не должно быть. Не здесь. Не сейчас.

Avro шустро разгонялся. Бежал он, правда, криво, всё больше уводя влево, словно вспоминал что-то неприятное. Техники и пилоты разлетались в стороны, как кегли, почуявшие шар.

И тут самолёт снова подпрыгнул на кочке, оторвался от земли.

Кто-то пальнул красной сигнальной ракетой — вспышка вышла красивая и совершенно бесполезная. Пожарная машина с колоколом рванулась наперерез, но в последний момент струсила и ушла в сторону.

— Трусливая мразь! — заорал командир учебной части, проводивший инструктаж, правда, не особенно рассчитывая, что его кто-то услышит.

Самолёт вышел на ровные сто километров в час и стал всё круче заваливаться вправо. И всё ещё оставалась надежда — слабая, почти стыдная, — что он передумает удирать и приземлится. Или замкнётся в круг, если будет кружить, пока не выдохнется или пока кто-нибудь не залезет в кабину…

Надежда прожила недолго.

Неуправляемый дрон повернул. Низко и злобно. Пожарная машина неслась следом, как собака за велосипедом. И дальше всё произошло без пафоса, быстро и окончательно.

Самолётик задел за забор аэродрома правой стойкой, она тут же сложилась под нагрузкой, законцовка крыла едва не чесала траву.

Он врезался в торец стоящего через дорогу курятника с приданной аэродрому фермы. Удар был прямой, тяжёлый, без колебаний. Курятник оказался стойким деревянным солдатиком: его не смяло, зато беглец снёс ворота и влетел внутрь, словно гигантская мясорубка. Несколько секунд из курятника доносились жуткие звуки, и вот мотор заглох, что-то внутри хлопнуло — коротко и глухо, как лопнувший воздушный шарик.

Аэродромный народ споро рванул.

— Эх, — подумал Лёха, — такой рилс пропадает!

Обошлось в итоге без жертв среди персонала фермы, но курятина разной степени сохранности и целостности надолго обосновалась в рационе столовой учебной части.

Конец апреля 1940 года. Окрестности Меца, регион Лотарингия, Франция.

Вернувшись в свою родную эскадрилью в конце апреля 1940 года, Лёха неожиданно для себя загрустил. Война шла строго по расписанию, как поезд второго класса без буфета. Патрули вдоль линии Мажино, редкие полёты на перехват ещё более редких разведчиков, карты по вечерам, повышенный интерес официанток к одному конкретному лётчику и ночное злоупотребление алкоголизмом.

Всё было чинно, безопасно и до зевоты надёжно.

— У меня есть идея, — сказал Лёха однажды днём и понял, что если сейчас её не озвучит, то начнёт стрелять по облакам. Он без церемоний порылся в бумагах на столе у Поля, нашёл письмо и торжествующе поднял его вверх. — Приглашение с местных виноградников. Экскурсия, обед у хозяина, дегустация в погребах. Давай позовём всех свободных из эскадрильи.

— Они будут в восторге, эти свиньи, — философски кивнул Поль.

— Зная их, — добавил Лёха, — два дня после этого по земле ползать будут. Есть что-нибудь ещё в программе?

Экскурсия на виноградники прошла блестяще. И опять не без участия нашего героя.

Посредине дегустации возник спор, естественно, о вине.

Жюль де ля Пук, командир первого звена, аристократ и потомственный знаток всего изысканного и негласный конкурент Поля, наблюдал за процессом с тем спокойным превосходством, которое появляется у людей, уверенных, что вкус у них наследственный.

— Вино, — сказал он, не глядя на бокалы, — это не напиток. Это воспитание.

Начался спор. Не громкий, но принципиальный. Хозяин предлагал сравнивать, Поль подшучивал, остальные молчали, потому что уже вовсю дегустировали из больших бокалов. Жюль уверял, что различит год, регион и, возможно, склон и настроение винодела с первого глотка.

Для объективности результата дегустацию решили проводить с завязанными глазами, чтобы, как выразился хозяин, вино говорило само за себя.

Хозяин винодельни, человек с лицом, которому доверяешь только после того, как он что-нибудь нальёт, выставил на стол четыре бокала. Он сделал это медленно, с расстановкой, будто раскладывал карты перед партией, исход которой уже известен, но приличия требуют видимости интриги. Жюлю завязали глаза, и он обещал определить, где какое вино.

Лёха, воспользовавшись суетой, молча смешал остатки двух простеньких вин, зачерпнув из чанов, добавил пару аккуратных буль-бульков дешёвого коньяка с полки, слегка взболтал, как будто раскрывал аромат, и, выдержав паузу, достойную хорошей посадки, выставил пятым в ряд.

— Прошу, месье.

Жюль де ля Пук с завязанными глазами пригубил одно, второе и, наконец-то, дошёл до Лёхиного. Помолчал. Пригубил ещё раз, уже внимательнее.

— Интересно… — сказал он осторожно. — Очень… нетривиально. Поздний год. Смелый. Явно Божоле, южный склон, смею предположить.

Лёха кивнул с видом человека, который и сам это знает.

— Такое вино нельзя спутать, — продолжил Жюль, уже увереннее.

Лётчики тихо давили смех, хозяин улыбнулся и задал решающий вопрос.

— Месье де ля Пук, какое из представленных вин вам нравится больше всего?

Жюль, не колеблясь ни секунды, уверенно ткнул пальцем в бокал со смесью имени Лёхи.

— Вот это, бесспорно. Винтажное.

Спор был выигран без единого выстрела.

Начало мая 1940 года. Окрестности Страсбурга, регион Эльзас, Франция.

В начале мая эскадрилью отправили с официальным визитом в Страсбург. Город встретил их тишиной. Он стоял лицом к германской границе, и в самом начале войны всё его население — почти двести тысяч человек — вывезли подчистую. Пока машины ехали по улицам, лётчики видели лишь редкого жандарма да патруль военной полиции. Ни прохожих, ни торговли, ни даже голубей — словно город выключили из жизни и забыли включить обратно.