Это было ужасно — наслаждаться страданиями другого человека. И всё же Кэтрин получала от этого удовольствие. Она старательно скрывала своё ликование. Ей было известно, что он не устоит перед её словами. Именно поэтому она не заперла дверь. Последнее, что ей было нужно, — чтобы он её выломал. А зная его, он бы непременно это сделал, попытайся она его не впустить.

«Не пройдёте ли в гости?» — сказал паук мухе[2].

Он не вырвется из её лап, пока Кэтрин не заставит его ответить за то, что он бросил её пять лет назад.

— Вам что-то нужно? — холодно спросила она.

О’Коннелл постарался скрыть обуревавшие его чувства и снял шляпу. Как она может быть такой спокойной? Отмахиваться от него, словно от старого башмака?

Ну уж нет. Он не старый башмак, который можно выбросить и забыть. Между ними было нечто большее, чем обычная близость. Эта женщина действительно коснулась его неприкаянной души. Все эти годы он мучил себя за то, что сделал, а она просто забыла его?

О нет. Он не уйдёт, пока не заставит её вспомнить, что между ними было.

О’Коннелл вошёл в дом и закрыл за собой дверь.

— Что значит — ты забыла меня? — вновь спросил он, сокращая расстояние между ними.

Кэтрин небрежно пожала плечами.

— Прошло пять лет, мистер О’Каллаган.

Как будто он не знал. Это были длинные, изнуряющие пять лет без неё. Без возможности ощутить её присутствие, вдохнуть её аромат, услышать голос, почувствовать нежные ласки на своём теле.

Как наивный глупец, он думал, что она скучает по нему так же. Очевидно, он ошибался.

Что ж, он не станет показывать, насколько это его задело. Если она хочет играть в недотрогу, он тоже сможет выглядеть хладнокровным. Он умел скрывать свои эмоции лучше, чем кто бы то ни было. В самом деле, именно это умение не раз выводило Кэтрин из себя.

— Ваша правда, миссис О’Каллаган, — ответил О’Коннелл обманчиво спокойным голосом. — Прошло пять долгих лет. В память о былых временах не подскажете ли, где я могу найти врача, чтобы он осмотрел мою ногу?

Румянец вспыхнул на её щеках, когда она взглянула на его опалённую ступню.

— Боюсь, доктор Ватсон умер пару месяцев назад, и мы всё ещё не нашли ему замену. Но раз уж я виновата в вашем ожоге, то позабочусь о ноге.

— Буду благодарен. Чувствую, как она опухает.

Кстати о набухших частях тела… Одна реагировала особенно остро, стоило ему опустить взгляд на пышную грудь Кэтрин. Его тело стало ещё горячее и твёрже, ладони зудели от желания прикоснуться к округлым холмикам. Ему хотелось накрыть ртом мягкие вершины и ласкать их, пока они не затвердеют под его языком.

А она ничего не чувствовала.

Ничего.

Сдерживая ярость, он поклялся себе, что это скоро изменится. Даже если это станет последним, что он сделает, он заставит её вспомнить, как хорошо им было вместе. Какое удовольствие он способен ей доставить.

И если другой мужчина посмел разделить с ней ложе за эти пять лет, тогда властям придётся добавить в список его преступлений ещё одно обвинение — в убийстве.

— Если вы закончили глазеть на меня, — заявила Кэтрин, — мне нужно взять корзинку с медицинскими принадлежностями в задней комнате.

— Я не глазел на тебя, — пробормотал О’Коннелл, не желая сознаваться в содеянном.

Кэтрин направилась по узкому коридору в заднюю часть дома.

— Что ж, тогда прошу прощения, — сказала она, обернувшись через плечо. — Похоже, за пять лет я забыла, как мужчина может глазеть на женщину.

Чтобы не отвечать, О’Коннелл поковылял по узкому коридору мимо лестницы. Он отметил бордовые стены и картины, украшавшие прихожую.

«У неё замечательный дом».

Как бы ему хотелось самому подарить ей такой дом. Хуже того — домашняя атмосфера царила во всём пансионе.

Когда-то, давным-давно, он мечтал о подобном месте. О доме. А мысль жить здесь вместе с Кэтрин казалась ему настоящим раем.

Но судьба отвернулась от него, и он давно отказался от этой несбыточной мечты. Он никогда не сможет быть с Кэтрин. Он это знал.

— У тебя тут мило, — сказал он, хромая дальше.

— Спасибо. Я внесла аванс за дом с тех денег, которые вы мне оставили.

— Видишь, — произнёс он в свою защиту, продолжая ковылять, — я вовсе не так уж и плох.

— Именно поэтому я и не испытываю к вам ненависти.

О’Коннелл тихо выругался.

Они вернулись к тому, с чего начинали. Он не продвинулся ни на каплю.

Он хотел увидеть её гнев. Её ненависть. Он хотел… нет, ему было необходимо, чтобы она хоть что-то чувствовала к нему. Что угодно — лишь бы не это проклятое безразличие.

«Должен же быть способ расшевелить её».

Он замер в дверях кухни, пока Кэтрин выбрасывала осколки стекла с фартука в деревянное мусорное ведро.

— Сядьте за стол и снимите сапог, а я пока схожу за мазью от ожогов.

Она скрылась в соседней комнате.

О’Коннелл подошёл к столу. Поставил шляпу, снял плащ, отодвинул деревянный стул и сделал, как она велела.

Морщась от боли, он снял прожжённый носок. Надо признать, нога выглядела лучше. Да и болела уже не так сильно.

Он подул на саднящие пальцы, заметив, как под красноватой кожей проступают волдыри.

Чёрт, больно. Даже больнее, чем тогда, когда Кэтрин случайно ударила его по носу ручкой метлы — из-за паутины в углу, которую она терпеть не могла. Хотя, по-хорошему, пострадать должен был паук, а не его нос.

Находиться рядом с Кэтрин порой было опасно для здоровья. Но, надо отдать ей должное, неуклюжей она становилась только рядом с ним.

С другой стороны, он никогда не злился на её неуклюжесть. У Кэтрин всегда находились замечательные способы возместить ущерб.

У него перехватило дыхание, когда он вспомнил, как она заглаживала вину за сломанный нос.

Закрыв глаза, он снова видел, как она склоняется перед ним, чувствовал её рот на своей плоти. Лёгкие укусы, рассыпанные по всему телу.

Его плоть напряглась и пылала, и он едва сдерживался.

Господь всемогущий… у неё был такой сладкий, маленький ротик со вкусом мёда. Он скользил по нему, как горячий шёлк.

Это действительно было правдой: тело не может одновременно чувствовать боль и наслаждение. Когда она дразнила его языком и зубами, вся боль испарялась, словно роса жарким июльским утром.

Кэтрин вернулась на кухню с маленькой плетёной корзинкой в руках. Она поставила её на стол рядом со шляпой и наклонилась, чтобы осмотреть ногу.

Сильно нахмурившись и сурово сведя брови, она спросила:

— И это всё сделала я?

— Да, ты, — раздражённо ответил он.

— Прости, — сказала Кэтрин. — Нужно приложить масло.

Она потянулась за маслёнкой и случайно смахнула со стола корзинку. Та приземлилась прямо на его раненую ногу.

О’Коннелл втянул воздух сквозь зубы, когда боль пронзила ступню.

— Прости, — повторила Кэтрин, нагибаясь, чтобы поднять корзинку.

Когда она залезла под стол, О’Коннелл жадно любовался видом её округлой попки.

«Да… у неё очень красивая, округлая попка. Она идеально подходит моим рукам. И не только».

Он совсем забыл о боли, пока Кэтрин не выпрямилась и не ухватилась за его раненую ногу, чтобы удержаться.

На этот раз он выругался вслух.

Краска залила её лицо.

— Прос…

— Не стоит, — перебил он. — Я знаю, что ты не специально. Просто дай моей ноге немного времени восстановиться, прежде чем сделаешь что-нибудь ещё.

Она покраснела ещё сильнее, ставя корзинку обратно на стол.

— Вы сами виноваты.

— И в чём же?

— Я нервничаю рядом с вами, — призналась она.

— Нервничаешь? Из-за меня? — недоверчиво переспросил О’Коннелл.

Если кто и должен был нервничать, так это он. Никто не знал, какую травму она нанесёт ему в следующий раз.

— Да. Из-за того, что вы сидите здесь и смотрите на меня, словно я — высококлассное жаркое, а вы не ели целую неделю. Это очень раздражает, мистер О’Каллаган, должна вам сказать.