Университет взял организацию церемонии на себя. Вителли со свойственной ему энергией выполнил львиную долю работы. Приехали коллеги из нескольких десятков стран и университетов. Арчи с удивлением убеждался, что дед его в своем мире был фигурой уникальной. На прощальной церемонии, когда слово взял Вителли, он молча передал ему памятную записку, не в силах и тут поступить против воли деда.

— Что это? — шепотом спросил Джанкарло.

— Дед просил вас прочитать это на церемонии, ну, когда его не станет…

Дородный Вителли снова выпрямился во весь свой внушительный рост, держа в руке записку.

— Дамы и господа! Это последние строчки, которые написал Арчи Эзери, он просил, чтобы я прочитал их сейчас, перед вами… — Он развернул лист, сначала покраснел, а потом кровь отхлынула от его лица. Слышно сглотнул слюну:

— Вителли! Ты полный идиот, но я искренне благодарен судьбе за то, что ты есть… Присутствующие переглядываются, знавшие Арчи близко, кивают головами и печально улыбаясь, разводят руками. Голос говорящего сорвался. Заранее подготовленные торжественные и траурные, подходящие такому случаю слова, напрочь вылетели из головы. Не умея сдерживать эмоции, Вителли сквозь душащие его слезы продолжил:

— Он всегда говорил, что я использовал процентов десять своих возможностей, потому и остался идиотом, но я был счастлив работать рядом с ним, даже в таком качестве…

После печальных событий, связанных с кончиной старого Арчи Эзери, прошло почти пять месяцев. Время медленно, но неумолимо залечивало раны, и в старой квартире все чаще звучал искренний смех. Маленький Тим, к великому счастью родителей, начал говорить, причем сразу на трех языках, и смешно путал слова, хотя с Маргарет говорил только по-английски.

Карин была против, но ребенок так упорно просился в кабинет старого Арчи, что родители наконец сдались. Заветные двери были открыты, и малыш долгие часы проводил в старой лаборатории, это даже вошло в привычку. Он доставал из ящиков черновые записи прадеда со смешным, донельзя серьезным выражением лица, так не идущим пухленьким детским щекам, рассматривал их, забавно мычал иногда.

Как-то раз молодой Арчи застал его сидящим среди разложенных листков с ручкой в руке. Ему показалось, что сын старательно копирует записи деда.

— Что ты тут делаешь, маленький? Откуда у тебя эта ручка, смотри, не попади себе в глаз.

Он подхватил ребенка на руки, но тот упорно капризничал до тех пор, пока не уселся снова в круг, образованный аккуратно разложенными листами, исписанными торопливым и угловатым старческим почерком.

Еще через несколько недель к ним в гости заглянул Вителли. Принес красивую игрушку для Тима. Как полагается в таких случаях, посидели, поболтали, выпили по стаканчику легкого вина.

— А что не видно маленького Тима? Спит? — спросил гость, не желая отказывать себе в удовольствии увидеть реакцию ребенка на подарок.

— Как же, — ответила за супруга Карин, — уложишь его так рано спать. Сидит, наверное, в кабинете прадеда и перерисовывает его записи, это теперь наше любимое занятие.

— Интересное увлечение, — отреагировал Джанкарло, — а мы в университете и в лаборатории хотели просить вас разрешить разобрать его бумаги и, быть может, опубликовать несколько статей.

Но почему-то при этом он выглядел несколько виновато.

— Да, разумеется! Дед, я думаю, был бы не против. До самой болезни он подолгу работал у себя. Мы даже коляску туда к нему ставили, когда Тим был совсем маленький. Наверное, есть что-то интересное.

Молодой Арчи взялся проводить гостя. Дверь в кабинет была приоткрыта, и оставалось лишь слегка подтолкнуть ее. Ребенок сидел на полу среди разбросанных бумаг и что-то увлеченно изображал на листе, который лежал рядом. Во рту его вместо соски красовалась пустая трубка прадеда…

— Ничего себе, — не выдержал молодой Арчи, — где ты ее нашел, безобразник?

И он подхватил сына на руки.

— Прадед твой вечно сосал эту трубку, когда врачи запретили ему курить. А вот и наше любимое развлечение — перерисовывать записи.

Арчи протянул Вителли несколько листков, заполненных детской рукой. Джанкарло недоверчиво посмотрел на малыша, как-то робко протянул ему яркую игрушку, принятую с явным интересом, а сам попытался разобраться в написанном. Арчи с Тимом весело забавлялись с занятным подарком до тех пор, пока стоявший, словно соляной столб, гость не уселся прямо на пол в своем шикарном костюме.

— Mamma mia! — только и сказал он в крайнем изумлении. — Арчи, ты можешь мне поверить, но это Тим написал сам… В голове мгновенно ставшего серьезным Арчи все словно перевернулось и встало на свои места. В одну цепочку выстроились и страсть сына к кабинету и записям прадеда, и владение тремя языками, хотя дома все эти языки и звучали, и скоропалительный отказ от памперсов, и, наконец, эта дурацкая, пустая трубка во рту…

— Ну, дед?! — все еще не придя в себя окончательно, протянул он. — Неужели у него все получилось?

С осторожным любопытством, словно впервые, посмотрел на ребенка.

— Иди-ка сюда, малыш.

Они сидели рядом на полу, прямо среди разложенных листов бумаги, исписанных стариковским и детским почерком. Маленький Тим удобно устроился на ноге отца, не выпуская из левой руки все ту же трубку.

— Ты помнишь деда, Тим? — стараясь не волноваться и говорить естественным голосом, начал разговор Арчи.

— Конечно, помню, мы с ним много играли, тогда, до болезни. Он хороший, — добавил ребенок неуверенно и на несколько секунд запнулся, — жаль очень.

Взрослые переглянулись значительно.

— А что ты еще помнишь, — продолжал допытываться Арчи.

— Когда я был маленький, — очень смешно начал ребенок, помнишь, как я испугался пожарной машины с этой сиреной? Да, столько всего… — увлеченно продолжил Тим достаточно живо, несмотря на то, что часть букв выговаривал совсем по-детски. — А помнишь, когда ты был маленьким, то очень боялся, когда приходил Вителли, с этими страшными усами…

Джанкарло инстинктивно прикоснулся к верхней губе, которая лишилась украшения лет пятнадцать назад, когда Эзери при всех на конференции заявил, что усы эти напоминают ему о старой доброй сицилийской мафии.

Челюсти у взрослых попросту отвисли. Малыш, заметив эту реакцию, нейтрально продолжил:

— Столько всего разного в голове… — И замолк посреди неоконченного предложения.

В университете вскоре распространился слух, что Вителли наконец взялся за ум и ушел в науку. Он оставил практически все административные посты и сутки напролет проводил в кабинете и лаборатории старого Арчи. Синьора Вителли после недолгого сопротивления смирилась с подобным положением вещей. Терпеливо носила его любимую лазанью и даже находила в новой ситуации определенные преимущества: взять, например, его вечный, абсолютно невыносимый храп.

Родителям Тима также пришлось смириться с тем, что малыш долгими часами находится в кабинете и в лаборатории. Как это было двадцать лет назад с молодым Арчи, так и теперь, именно Вителли проводил с ребенком большую часть времени. Правда, Тим успевал сбить себе коленки, бегая за мячом или обучаясь езде на велосипеде. При всей физической невозможности падения с трехколесного велосипеда, ему это неоднократно удавалось проделать. Маргарет не единожды истово крестилась, находя в детской кроватке книги, названия которых не то что не понимала, но с трудом читала, хотя там же бывали и сказки Андерсена.

Ребенок рос абсолютно здоровым, хотя успел переболеть, как и полагается, корью. Ему было почти четыре года, когда Вителли поставил вопрос о том, что мальчику можно получать диплом университета. К ним прибыла впечатляющая комиссия. Маленький Тим продемонстрировал уникальные знания по многим дисциплинам, взрослую оригинальность и самостоятельность мышления. Пожилой, почти совершенно седой профессор, председатель комиссии, все же настаивал на том, что для получения диплома столь авторитетного учебного заведения необходимо, чтобы соискатель прослушал весь курс. Попытки членов комиссии, совершенно очарованных ребенком, убедить его в уникальности ситуации и возможности незначительного отступления от правил, ни к чему не приводили.