Когда я подошел к нему, он сказал:
— Такое свирепое выражение, как у дикого зверя, я видел раньше только один раз, когда скво из племени апачей заимела зуб на одного индейца-полукровку по прозвищу Заноза из-за того, что тот разделался с ее ребенком. Он похитил его во время рейда просто для того, чтобы показать, что он оценил пытку огнем, которой когда-то подвергли его мать. Это свирепое выражение так приклеилось к лицу той скво, что, казалось, просто приросло к нему. Она больше трех лет преследовала Занозу, пока наконец воины индейцев не поймали его и не доставили к ней. Говорили, что ни одному человеку, ни белому, ни индейцу, не приходилось так долго ждать смерти под пытками апачей, как ему. Единственный раз я увидел на ее лице улыбку в тот момент, когда я ее прикончил. Я появился в их лагере как раз вовремя, чтобы увидеть, как Заноза отдал концы, и он явно был этому рад. Он был крутым парнем, и хотя я никогда не смог бы пожать ему руку после того случая с ребенком, так как это был скверный поступок, — а ему следовало вести себя как белому человеку, потому что он выглядел как белый, — я позаботился, чтобы за него расплатились сполна. Будь я проклят, но я снял кусок его шкуры с одного из столбов, где с него сдирали кожу, и велел сделать мне из него обложку для записной книжки. Она и сейчас со мной! — И он хлопнул себя по нагрудному карману куртки.
Пока американец говорил, кошка продолжала свои яростные попытки забраться на стену. Она отбегала назад, а потом бросалась вверх, иногда взбираясь на невероятную высоту. Кажется, она не обращала внимания на тяжелый удар при каждом падении, а повторяла прыжок с новой силой, и после каждого падения вид ее становился все более ужасным. Хатчесон был добросердечным человеком — мы с женой много раз отмечали его мелкие проявления доброты по отношению к животным, а также к людям, — и его, кажется, беспокоила та дикая ярость, которую разожгла в себе эта кошка.
— Вы только посмотрите! — произнес он. — Клянусь, это несчастное создание в полном отчаянии. Ну-ну, бедняжка, это был просто несчастный случай, хотя это и не вернет твоего малыша. Уверяю, я и подумать не мог, что такое случится! Это показывает, каким неуклюжим глупцом может быть мужчина, когда пытается поиграть! Наверное, я чертовски неловок, даже когда играю с кошкой. Послушайте, полковник! — у него была такая приятная манера награждать титулами всех подряд. — Надеюсь, ваша жена не держит на меня зла из-за этого недоразумения? Я совершенно этого не желал!
Он подошел к Амелии и рассыпался в многословных извинениях, а она, со свойственной ей добросердечностью, поспешила заверить его, что хорошо понимает: это был несчастный случай. Затем мы все опять вернулись к стене и посмотрели вниз.
Кошка, не добравшись до лица Хатчесона, отошла на другую сторону рва и сидела там, сжавшись, словно готовясь к прыжку. Едва увидев нашего спутника, она действительно прыгнула со слепой, безрассудной яростью, которая казалась бы абсурдной, если бы не была такой пугающе реальной. Она не пыталась взобраться на стену, а просто прыгнула на него, словно ненависть и ярость могли дать ей крылья, помочь преодолеть большое расстояние, разделяющее их. Амелия, как свойственно женщинам, очень встревожилась и предостерегающим тоном обратилась к Элиасу П.:
— Ох! Вам следует быть очень осторожным. Это животное попыталось бы убить вас, если бы она была здесь. У нее поистине убийственный взгляд.
Американец в ответ весело рассмеялся.
— Простите, мадам, — проговорил он, — но я не мог сдержать смех. Вы можете себе представить, чтобы мужчина, который сражался с гризли и индейцами, боялся быть убитым кошкой?
Когда кошка услышала его смех, ее поведение изменилось. Она больше не пыталась прыгать или взбежать по стене, а тихо перешла ров и, сидя рядом с мертвым котенком, начала вылизывать и ласкать его, будто он по-прежнему был жив.
— Видите! — сказал я. — Вот воздействие по-настоящему сильного человека. Даже это животное, охваченное яростью, узнает голос хозяина и подчиняется ему.
— Как скво! — Вот единственное замечание, которое сделал Элиас П. Хатчесон, когда мы пошли дальше вдоль городского рва. Время от времени мы бросали взгляд через стену и каждый раз видели, что кошка идет за нами. Сначала она возвращалась обратно к мертвому котенку, но, когда расстояние до него стало слишком большим, взяла его в пасть и продолжила преследование. Однако через какое-то время мы заметили, что кошка идет налегке; очевидно, она где-то спрятала тельце. Настойчивость кошки усиливала беспокойство Амелии, и она не раз повторяла свое предостережение, но американец только смеялся, забавляясь, пока, в конце концов, видя, что она не на шутку встревожена, не сказал:
— Послушайте, мадам, вам нечего так бояться этой кошки. Я вооружен, уверяю вас! — Тут он похлопал себя по кобуре для пистолета сзади на поясе. — Не успеете вы даже как следует испугаться, как я застрелю это животное, прямо на месте, пусть даже полицейские обвинят меня, гражданина Соединенных Штатов, в незаконном ношении оружия! — С этими словами он посмотрел через стену, но кошка при виде него с ворчанием отступила на клумбу с высокими цветами и спряталась, поэтому Хатчесон продолжал: — Слава богу, это создание лучше знает, что ей полезно, чем большинство христиан. Думаю, мы видели ее в последний раз! Держу пари, теперь она вернется к своему убитому котенку и в одиночестве устроит ему похороны, чтобы никто не видел!
Амелия не захотела больше ничего говорить, чтобы он не осуществил свою угрозу и не пристрелил кошку, ошибочно вообразив, что это ее успокоит. Мы двинулись дальше и прошли по маленькому деревянному мостику, ведущему к воротам, откуда крутая мощеная дорога вела от Бурга к пятиугольной Башне пыток. Шагая по мосту, мы опять увидели внизу кошку. При виде нас ее ярость вернулась, и она снова стала делать отчаянные попытки взобраться на крутую стену. Хатчесон рассмеялся, глядя на нее сверху, и сказал:
— Прощай, старушка. Прости, что ранил твои чувства, но со временем ты это переживешь! Пока!
А потом мы прошли под длинной темной аркой и оказались перед воротами Бурга.
Когда мы вышли оттуда после осмотра прекрасного старого замка, который не смогли испортить даже преисполненные благих намерений реставраторы готики сорок лет назад — хотя результаты их работ выделялись яркими белыми пятнами, — мы почти забыли об утреннем неприятном эпизоде. Старая липа с огромным стволом, искореженным почти девятью прожитыми столетиями, глубокий колодец, вырубленный в сердце скалы древними узниками, и чудесный вид с городской стены, с которой мы слушали почти целых четверть часа многочисленные перезвоны городских колоколов, — все это помогло стереть из нашей памяти инцидент с убитым котенком.
Мы были единственными посетителями, которые вошли в Башню пыток в то утро, — по крайней мере, так сказал старый смотритель, — и так как вся башня была в нашем распоряжении, мы могли подробно все осмотреть, что иначе было бы невозможно. Смотритель, видя в нас единственный источник своих доходов в тот день, был готов во всем идти навстречу нашим пожеланиям. Башня пыток — поистине мрачное место, даже сейчас, когда тысячи посетителей привносят в нее жизнь и связанные с ней радости; но в то время, о котором я рассказываю, она имела самый мрачный и скорбный вид. Пыль веков, казалось, осела на ней, а тьма и ужас воспоминаний стали настолько ощутимыми, что это удовлетворило бы пантеистичные души Филона[235] или Спинозы[236]. В нижнем помещении, куда мы вошли, стояла — по-видимому, как обычно, — непроницаемая тьма; даже лучи жаркого солнца, льющиеся в двери, терялись за стенами огромной толщины и лишь позволяли видеть грубую кладку, такую же, как в тот момент, когда сняли строительные леса, но покрытую пылью. Там и сям виднелись темные пятна, которые, умей стены говорить, могли бы поделиться воспоминаниями, полными страха и боли. Мы с радостью поднялись по пыльной деревянной лестнице, и смотритель оставил двери открытыми, чтобы хоть как-то осветить нам дорогу, так как одна длинная, дурно пахнущая свеча в держателе на стене давала мало света. Когда мы через открытый люк в углу поднялись в верхнее помещение, Амелия так крепко прижалась ко мне, что я чувствовал биение ее сердца. Должен признаться, что меня не удивлял ее страх, так как эта комната оказалась еще более пугающей, чем нижняя. Конечно, света здесь было больше, и его как раз хватало на то, чтобы осознать ужасную обстановку этого места. Очевидно, в намерения строителей башни входило, чтобы только те, кто поднимется наверх, могли наслаждаться светом и перспективой. Как мы заметили еще снизу, там был сделан ряд окон, пусть и маленьких, как было принято в Средние века, тогда как в других местах башни имелось лишь несколько обычных в средневековых строениях узких бойниц, предназначенных для обороны. Всего несколько таких бойниц освещали комнату, и те были сделаны так высоко в стене, что ни с одного места сквозь толстые стены не было видно неба. На стойках и в беспорядке прислоненные к стенам, стояли мечи палачей — огромные двуручные клинки с широким и острым лезвием. Рядом стояло несколько колод, на которых осужденные клали головы; на них виднелись глубокие зарубки в тех местах, где сталь прошла сквозь плоть и вонзилась в дерево. По всей комнате было в беспорядке расставлено множество приспособлений для пыток, при виде которых сжималось сердце: стулья, утыканные шипами, причиняющими мгновенную невыносимую боль; сидения и ложа с тупыми выступами, которые, как может показаться, вызывают меньше мучений, но они действуют не менее эффективно, хоть и медленнее; рамы, пояса, сапоги, перчатки, ошейники, изготовленные, чтобы сжимать разные части тела; стальные корзины, в которых головы при необходимости можно было медленно раздавить, превратив в месиво; сторожевые крюки с длинной рукояткой и ножом, который резал при сопротивлении, — достопримечательность полицейской системы старого Нюрнберга; и еще многие другие устройства для нанесения одним человеком другому ран. Амелия побелела от ужаса при виде этих предметов, однако, к счастью, не лишилась чувств, так как от волнения она села на пыточный стул, но тут же вскочила с визгом, забыв о намерении упасть в обморок. Мы оба сделали вид, что ее расстроил ущерб, нанесенный платью пыльным сидением и ржавыми шипами, а мистер Хатчесон с добродушным смехом принял это объяснение на веру.
