Однако центральным объектом в этой камере ужасов было устройство под названием «Железная дева», стоящее почти на середине комнаты. Это была грубая имитация женской фигуры, больше похожая на колокол, или, если сделать более точное сравнение, на фигуру миссис Ной в детском ковчеге, но лишенная тонкой талии и идеальной округлости бедер, служащей отличительной чертой эстетики семейства Ноя. «Деву» с трудом можно было бы считать предназначенной для фигуры человека, если бы создавший ее мастер не сделал на голове некое подобие женского лица. Снаружи машину покрывал слой ржавчины и пыли; к кольцу в передней части фигуры, примерно на уровне талии, была привязана веревка, которая проходила через блок, прикрепленный к деревянному столбу, поддерживающему пол верхнего этажа. Смотритель, потянув за веревку, показал, что передняя часть откидывается на петлях в сторону, наподобие дверцы, и внутри остается место, где может поместиться один человек. Дверца имела ту же толщину и была очень тяжелой, потому что смотрителю потребовалось приложить все силы, чтобы ее открыть, хоть ему помогало это устройство с блоком. Ее большой вес отчасти объяснялся тем, что дверцу специально подвесили таким образом, чтобы ее вес был направлен вниз, и она закрывалась сама собой после того, как ее отпускали. Внутренность разъела ржавчина — нет, сама по себе ржавчина, возникающая со временем, едва ли так глубоко въелась бы в железные стенки; ржавчина этих ужасных пятен проникла очень глубоко! Однако только после того, как мы подошли и заглянули внутрь дверцы, дьявольский замысел стал нам полностью понятен. Там торчало несколько длинных шипов — толстых, прямоугольных, широких у основания и острых на концах, установленных так, чтобы, когда дверца закрывалась, верхние шипы пронзали глаза жертвы, а нижние — его сердце и жизненно важные органы^[237]. Для бедной Амелии это было слишком пугающим зрелищем, и на этот раз она упала без чувств, так что мне пришлось снести ее вниз по лестнице, положить на скамейку у башни и ждать, пока она придет в себя. То, что жена испытала сильное потрясение, позднее подтвердилось тем, что у моего старшего сына и по сей день осталось на груди родимое пятно, и, по общему мнению всех родственников, это знак от Нюрнбергской девы.

Когда мы вернулись в ту комнату, то увидели Хатчесона, стоящего напротив «Железной девы»; он, очевидно, философствовал, и теперь поделился с нами своими мыслями в виде некой вступительной речи.

— Ну, я кое-что тут узнал, пока мадам приходила в себя после обморока. Мне кажется, что мы совсем отстали от времени на нашем берегу океана. Мы, на равнинах, думали, что индейцы дадут нам сто очков вперед в том, чтобы доставить человеку массу неудобств; но, по-моему, ваши старые, средневековые правоохранители далеко их опередили. Заноза здорово наказал ту скво, но вот эта юная мисс его посрамила. Концы этих шипов до сих пор еще достаточно острые, хотя даже их края разъело то, что их покрывало. Хорошо бы нам получить образцы этой игрушки и отослать их в резервации только для того, чтобы сбить спесь с индейских мужчин, и с женщин тоже, показав им, как их посрамила старая цивилизация. Я сейчас залезу в этот ящик на минутку, чтобы узнать, как человек чувствует себя внутри!

— Ох, нет, нет! — запротестовала Амелия. — Это слишком ужасно!

— Я считаю, мадам, что нет ничего слишком ужасного для исследователя. Я в своей жизни бывал в некоторых очень странных местах. Провел одну ночь внутри лошадиного трупа, когда пережидал пожар в прерии на территории штата Монтана; в другой раз переночевал внутри туши буйвола, когда команчи вышли на тропу войны, а мне не хотелось бросать свой лагерь. Два дня провел в туннеле золотого прииска Билли Брончо^[238] в Нью-Мехико и был одним из четырех человек, которые провели три четверти дня в кессоне^[239], перевернувшемся на бок, когда мы строили фундамент моста Буффало. Я еще не забыл прежних приключений и не собираюсь сейчас это делать!

Мы поняли, что он твердо решил провести этот эксперимент, поэтому я сказал:

— Ну, тогда сделайте это побыстрее, старина.

— Есть, генерал, — ответил он, — но я считаю, что мы пока не готовы. Джентльмены, мои предшественники, которые находились в этой жестянке, не были добровольцами, прямо скажем! И догадываюсь, что их как-то живописно связывали перед тем, как нанести главный удар. Я хочу полностью поместиться в этой штуке, поэтому меня сначала надо должным образом подготовить. Пусть этот старый смотритель достанет какую-нибудь веревку и свяжет меня по всем правилам.

С этой просьбой американец обратился к смотрителю, но тот, когда понял смысл его речи, хоть, вероятно, и не оценил всех красот его диалекта и образов, покачал головой. Однако его протест был всего лишь формальным и вполне преодолимым. Американец сунул ему в руку золотую монету со словами: «Возьми, приятель. Это твое, и не надо бояться. Тебя же не просят участвовать в повешении!» После этого смотритель нашел потрепанный обрывок веревки и достаточно прочно связал нашего спутника. Когда верхняя часть тела Хатчесона была связана, он сказал:

— Погодите минуту, судья. Полагаю, я слишком тяжелый, и вы не сможете засунуть меня в жестянку. Давайте я сам туда залезу, а потом вы сможете связать мне ноги!

С этими словами сумасброд спиной вперед втиснулся в отверстие, которое едва вместило его. Оно было точно ему по размеру. Амелия наблюдала со страхом в глазах, но, явно не хотела ничего говорить. Потом смотритель закончил свою работу, связав ноги американца, так что теперь он стал совершенно беспомощным и неподвижно стоял в своей добровольной тюрьме. Казалось, это доставляет Хатчесону истинное удовольствие, и его лицо расплылось в характерной для него широкой улыбке, когда он сказал:

— Наверное, Еву создали из ребра карлика! Здесь не хватит места для гражданина Соединенных Штатов нормального роста. Мы, в Айдахо, делаем наши гробы более просторными. А теперь, судья, начинайте опускать дверцу, только медленно. Я хочу испытать такое же удовольствие, как те парни, когда эти шипы начинали приближаться к их глазам!

— Ох, нет! Нет! Нет! — истерически закричала Амелия. — Это слишком ужасно! Я не могу вынести этого зрелища! Не могу! Не могу!

Но американец был упрям.

— Послушайте, полковник, — сказал он, — почему бы вам не вывести мадам на небольшую прогулку? Я бы ни за что на свете не хотел задеть ее чувства, но теперь, когда я уже здесь, проделав путешествие в восемь тысяч миль, мне было бы слишком трудно отказаться от того эксперимента, ради которого я преодолел столько препятствий! Не каждый раз человеку удается ощутить себя упакованным в консервную банку! Мы с судьей быстренько проделаем все это, а потом вы вернетесь, и мы вместе посмеемся!

Снова восторжествовала решимость, порожденная любопытством, и Амелия осталась, крепко держа меня за руку и дрожа, а смотритель начал медленно, дюйм за дюймом, отпускать веревку, которая удерживала железную крышку. Лицо Хатчесона буквально сияло, а глаза следили за первым движением шипов.

— Ну, — произнес он, — мне кажется, я так не веселился с тех пор, как покинул Нью-Йорк. Не считая стычки с французским матросом в Уоппинге^[240] — да и та была не слишком большим развлечением, — я не испытывал настоящего удовольствия на этом прогнившем континенте, где нет ни медведей, ни индейцев и где никого не пытают. Помедленнее там, судья! Не торопитесь! За свои деньги я хочу получить первоклассное шоу!

Должно быть, в жилах смотрителя текла некоторая часть крови его предшественников из этой ужасной башни, так как он управлял механизмом так необычайно медленно, что через пять минут, за которые внешний край дверцы не переместился и на несколько дюймов, нервы Амелии начали сдавать. Я видел, что губы ее побелели, и почувствовал, как ее пальцы на моей руке разжались. Я быстро огляделся вокруг в поисках места, куда можно было бы ее положить, а когда снова взглянул на жену, то обнаружил, что ее глаза уставились на что-то рядом с «Девой». Проследив за ним, я увидел черную кошку, притаившуюся в укрытии. Ее зеленые глаза светились в темноте помещения, как сигналы опасности, а их яркость усиливали пятна крови, по-прежнему заметные на ее шкуре и на губах. Я крикнул: