«Бам!» — язык прикоснулся к колоколу. Звук получился очень тихий, но колокол только начинал раскачиваться, скоро звук станет громче.

Услышав звон, судья, который до этого не отрывал глаз от Малькольмсона, посмотрел вверх, и выражение дьявольского гнева появилось на его хмуром лице. Его глаза так и горели, словно раскаленные угли, он топнул ногой так громко, что, казалось, содрогнулся весь дом. Ужасающий удар грома раздался в небе, когда он слова поднял петлю, а крысы сновали вверх и вниз по веревке, словно пытались выиграть время.

На этот раз, вместо того чтобы бросить свой аркан, судья приблизился к жертве, по пути расправляя петлю. В самом его присутствии было нечто такое, что по мере его приближения парализовало Малькольмсона, и несчастный застыл неподвижно, словно труп. Он почувствовал, как ледяные пальцы судьи дотронулись до его горла, когда тот надел на него веревку. Петля затянулась сильнее. Обхватив руками застывшее тело студента, судья отнес его к дубовому стулу и поставил на сиденье, потом взобрался на стол, протянул руку и схватил конец раскачивающейся веревки сигнального колокола. Когда он поднял руку, крысы с писком бросились бежать и исчезли в отверстии потолка. Взяв конец петли, охватившей шею Малькольмсона, судья привязал ее к висящему концу веревки колокола, а потом спрыгнул на пол и выдернул стул из-под ног студента.

* * *

Когда зазвонил сигнальный колокол в доме судьи, быстро собралась толпа. Появились фонари и факелы, и вскоре молчаливые люди уже спешили к проклятому месту. Они громко стучали в дверь, но ответа не было. Тогда горожане взломали дверь и вбежали в большую столовую во главе с доктором.

Там, на конце веревки большого сигнального колокола, висело тело студента, а на лице изображенного на портрете судьи застыла злобная улыбка.

Скво^[231]

В то время Нюрнберг еще не пользовался такой популярностью, как в последние годы. Ирвинг^[232] еще не играл Фауста, и само имя этого старого города было почти неизвестным основной путешествующей публике. Мы с женой проводили вторую неделю нашего медового месяца и, естественно, хотели, чтобы к нам присоединился еще кто-нибудь. Поэтому, когда веселый незнакомец, Элиас П. Хатчесон, приехавший из Истмейн-сити в Блидинг Галч, округ Марпл-Три в штате Небраска, встретился нам на вокзале Франкфурта и небрежно заметил, что собирается взглянуть на «патриарха всех древних городов Европы» и что, по его мнению, долгое путешествие в одиночестве способно отправить умного, активного гражданина прямиком в сумасшедший дом с диагнозом «меланхолия», мы поняли этот вполне прозрачный намек и предложили объединить усилия. После, сравнивая свои заметки, мы обнаружили, что каждый из нас предпочитал говорить неуверенно или с сомнением, чтобы не выказать горячего энтузиазма, так как это был бы не слишком удачный комплимент успешности нашей супружеской жизни. Однако мы все испортили, оба начав говорить одновременно и в ту же секунду одновременно умолкнув, а потом опять заговорив одновременно. Как бы то ни было, дело было сделано, и Элиас П. Хатчесон присоединился к нашей компании. Мы с Амелией сразу же заметили приятную выгоду: вместо того чтобы ссориться, как раньше, мы, под сдерживающим влиянием третьего спутника, при каждой возможности начали обниматься по углам. Амелия заявляет, что с тех пор она, основываясь на этом опыте, всем своим подругам советует брать с собой на медовый месяц друзей. Итак, мы вместе обошли Нюрнберг и получили большое удовольствие от метких замечаний нашего заокеанского друга, который, судя по своеобразной речи и отличному запасу необычных приключений, мог бы сойти со страниц романа. Мы приберегли напоследок посещение такой достопримечательности города, как Бург, и в назначенный день вышли за городскую стену с восточной стороны.

Бург стоит на скале, возвышающейся нал городом, и невероятно большой ров охраняет его с северной стороны. Нюрнбергу повезло в том, что его никогда не разоряли; в противном случае он не сохранился бы в таком идеальном состоянии, как сейчас. Этот ров не использовался уже много столетий, и теперь на его дне разместились открытые кафе и сады; в некоторых из них буйно разрослись деревья. Бродя вокруг стены и греясь на жарком июльском солнышке, мы часто останавливались полюбоваться раскинувшимися перед нами видами, и особенно — обширной равниной, усыпанной городками и деревушками и окаймленной синей полосой холмов, словно с ландшафтов Клода Лоррейна^[233]. От них мы всегда с новым восторгом обращали взор к самому городу, с его тысячами причудливых древних фронтонов и красными крышами в акре друг от друга, испещренными слуховыми окошками одно над другим. Немного правее от нас возвышались башни Бурга, а еще ближе стояла мрачная Башня пыток, которая была, да и сейчас является, должно быть, самым интересным местом в городе. Много веков легенда о «Железной деве» Нюрнберга передавалась из поколения в поколение в качестве примера ужасной жестокости, на которую способен человек; мы давно предвкушали, как увидим ее, и вот наконец-то перед нами ее вместилище.

Во время одной из наших остановок мы перегнулись через ограждение рва и посмотрели вниз. Сад находился в пятидесяти или шестидесяти футах под нами, и солнце заливало его жаркими лучами, так что в саду стояла неподвижная жара, как в печи. За ним поднималась серая, мрачная стена, казавшаяся беспредельно высокой; она уходила вправо и влево и исчезала в углах бастиона и контрэскарпа^[234]. Деревья и кусты венчали эту стену, а над ней горделиво возвышались дома, массивную красоту которых Время только подчеркнуло. Солнце было жарким, а мы — ленивыми; не ограниченные во времени, мы стояли, прислонившись к стене, и никуда не спешили. Внизу под нами мы видели милую сценку: большая черная кошка лежала, вытянувшись, на солнышке, а вокруг нее играл крохотный черный котенок. Мать помахивала хвостом, играя с котенком, или поднимала лапку и толкала малыша, чтобы он продолжал игру. Они находились у самого подножья стены, и Элиас П. Хатчесон, чтобы помочь игре, нагнулся и поднял с дорожки небольшого размера гальку.

— Смотрите, — сказал он. — Я уроню этот камешек возле котенка, и они оба будут недоумевать, откуда он взялся.

— Ох, будьте осторожны, — произнесла моя жена. — Вы можете попасть в этого славного малыша!

— Только не я, мадам, — возразил Элиас. — Я нежен, как цветущая вишня на Майне. Клянусь, я не способен причинить вред этому бедному малышу, как не смог бы скальпировать младенца. Можете заключить пари на свои пестрые носки! Посмотрите, я уроню его подальше, с внешней стороны, на большом расстоянии от него.

С этими словами он наклонился, вытянул руку во всю длину и уронил камень. Возможно, существует какая-то сила, которая притягивает более мелкие предметы к более крупным, или, что более вероятно, стена была не отвесной, а наклонно спускалась к основанию, и мы сверху не заметили этого наклона. Как бы там ни было, камень с тошнотворно глухим стуком, который донесся до нас через горячий воздух, упал прямо на котенка и буквально вышиб мозги из его крохотной головки. Черная кошка бросила быстрый взгляд вверх, и мы увидели, как ее глаза, горящие зеленым огнем, на мгновение уставились на Элиаса П. Хатчесона, а потом она обратила все свое внимание на котенка, лежащего неподвижно, только его крошечные лапки подергивались, а из зияющей раны тонкой струйкой текла кровь. Со сдавленным криком, какой мог бы издать человек, кошка склонилась над котенком. Она лизала его рану и стонала. Внезапно она, кажется, осознала, что он мертв, и снова подняла на нас глаза. Я никогда не забуду этого зрелища, так как несчастная мать выглядела просто олицетворением ненависти. Ее зеленые глаза горели зловещим огнем, а белые острые зубы так и сверкали сквозь пятна крови на ее губах и усах. Она щелкала зубами, выпустив когти на всю длину. Потом кошка дико бросилась вверх по стене, будто хотела добраться до нас, но ей это не удалось, и она упала обратно, да еще прямо на котенка, и приобрела еще более ужасающий вид, так как испачкала свою черную шерсть мозгом и кровью. Амелия чуть не лишилась чувств, и мне пришлось увести ее от стены. Неподалеку, в тени раскидистого платана, стояла скамейка, и я усадил ее там, чтобы она пришла в себя. Потом я вернулся к Хатчесону, который неподвижно стоял и смотрел на разъяренную кошку внизу.