— Прокатимся? — предложил я за завтраком, видя, как Алёна без аппетита ковыряет ложкой кашу.

Ее глаза тут же загорелись.

— Правда? А можно?

— Нужно, — улыбнулся я. — Не дело молодой жене в четырех стенах киснуть. И запомни — ты не птица в клетке. Хочешь чего-то — делай. Поняла?

— Эм… — улыбнулась Алёна. — Поняла. Просто, обычно отец почти никуда меня не отпускал и…

— Алён, — взял я её руку. — Я не твой отец, а муж. И у меня куда более свободные представления о том, что положено женщинам, а что нет.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — поцеловала меня в щёку Алёна.

Улыбнувшись ей, я поднялся из-за стола, сказал.

— Одевайся теплее, хоть на улице солнце, но ветер всё равно холодный.

— Да, мамочка, — произнесла Алёна и, смеясь, убежала в спальню.

— Вечером, — крикнул я, чтоб она меня слышала, — я тебе припомню и мамочку, и папочку.

Алёна высунула голову из-за дверного проема.

— Я тоже тебя люблю… — эти слова повисли в воздухе, хотя были сказаны так непринужденно. Просто… они… эти слова прозвучали впервые между нами. И, кажется, Алёна сама только поняла, что сказала, и её лицо стало краснеть.

— Я тоже тебя люблю, — с некоторой заминкой отозвался я. И решил, что прогулка может и подождать. Вот только Алёна имела другие планы.

— Ты сказал вечером мне припомнишь. Вот вечером и приведёшь своё наказание в исполнение. А сейчас, — посмотрела она мне в глаза, — княжна намерена идти на прогулку.

Немного подумав, я отпустил её из объятий и через полчаса мы уже были на конюшне. Мой верный Буран, почуяв, что я снова иду к нему, всхрапнул и потянулся мордой к карману, выпрашивая сухарь.

Рядом с ним переступал ногами, нервно кося лиловым глазом, подарок Ратибора — вороной аргамак восточных кровей. Зверь был красив, спору нет, но для меня он был… легковат. Под полным доспехом да с моим весом он бы быстро выдохся, да и нрав у него был слишком холеричный для строевого коня.

А вот для Алёны…

— Нравится? — кивнул я на аргамака.

Она подошла к коню осторожно. Протянула руку в варежке, и жеребец, на удивление, не шарахнулся, а позволил погладить себя по бархатному носу.

— Он чудесный, — оборачиваясь ко мне выдохнула она. — Как ночь. И быстрый, наверное, как ветер.

— Он твой, — просто сказал я. — Ратибор подарил его мне, но я останусь с Бураном. Мы с ним уже, считай, сроднились, он под меня выезжен. А этому красавцу нужна рука полегче.

Алёна замерла, не веря своим ушам.

— Мой? Насовсем?

— Насовсем. Можешь брать его в любое время. Только скажи конюхам, чтобы седлали.

Радость на ее лице была такой искренней, детской, что у меня самого на душе стало светлее.

— Зарник, — вдруг сказала она, глядя коню в глаза. — Я назову его Зарник.

— Достойное имя, — одобрил я. — Ну что, по коням?

Мы выехали за ворота крепости и пустили лошадей легкой рысью. Зарник шел мягко, и я с удовольствием отметил, что Алёна держится в седле уверенно, спину держит прямо, поводьями не дергает.

Мы проехали через перелесок, выскочили на поле, где ветер тут же ударил в лицо, выбивая слезы, и, не сговариваясь, перешли в галоп. Это было чувство чистой свободы… Я смотрел на разрумянившееся лицо жены, на выбившуюся из-под шапки прядь волос, и понимал, что судьба сделала мне огромный подарок в её лице.

Глава 20

Когда кони начали уставать, мы перешли на шаг, направляясь в сторону реки. Там, где Сура делала изгиб, стояло мое главное детище, скрытое высоким частоколом.

— Покажешь? — спросила Алёна, кивая на поднимающийся над частоколом пар. — Ты обещал.

— Обещал, — пожал я плечами, — значит покажу.

Мы спешились у ворот, передав лошадей подбежавшему воину. После чего я провел Алёну внутрь.

— Смотри, — я старался говорить громче, перекрывая шум. — Вода толкает лопасти там, на улице. Через вот этот вал сила передается сюда. Видишь ремни? Они крутят вон то колесо поменьше, а оно уже разгоняет воздух.

Алёна смотрела во все глаза.

— То есть… — она коснулась рукавом моего плеча, привлекая внимание. — Вода делает работу за людей? Поэтому не нужно стоять у мехов и качать их руками?

— Именно! По сути, чтобы раздуть такой жар, нужно было бы человек десять, но они быстро бы уставали. А река нет. Она течет день и ночь. Мы просто взяли ее силу и направили в нужное русло.

— Это… волшебство какое-то, — прошептала она. — Никогда ничего подобного не видела.

— Никакое это не волшебство. Просто приспособления для труда и только.

Мы провели в мастерской около часа. Я объяснял, показывал, отвечал на ее вопросы, которые порой были на удивление точными. Мне нравилось, что она не просто кивает, а пытается понять суть.

Когда мы возвращались домой, Алёна ехала с задумчивым видом. И я ждал, когда решит сказать, что её волнует.

— Дмитрий, — наконец-то произнесла она.

— Да?

— А это правда, что до меня в твоем доме жила кастильянка? Инес… вроде бы так её зовут.

Вопрос прозвучал спокойно, будто она спрашивала о погоде. Честно, я ожидал этого разговора, но не думал, что он начнется вот так, прямо в поле.

Я поравнялся с ней, заглядывая в глаза.

Врать смысла не было. Да и зачем начинать семейную жизнь со лжи?

— Да, жила, — ответил я. — Её и Нуву я спас из плена мурзы Барая во время того похода. Инес была пленницей, ей некуда было идти. — Я сделал паузу, подбирая слова, продолжил. — Но с того дня, как зашла речь о нашем браке, я к ней не прикасался.

Алёна кивнула, глядя на гриву Зарника.

— Я знаю.

— Откуда? — удивился я. Нет, я, конечно, понимал, что в деревне ничего не скроешь, но такая уверенность…

— Бабы болтают, — она пожала плечами и, взглянув на меня, лукаво улыбнулась. — А я умею слушать и слышать, что говорят, а что придумывают.

— Ну, я им… — скривился я, мысленно представляя, как устрою разнос дворне за длинные языки.

— Не сердись. Правда, не сердись. Я же не маленькая девочка, Дима. Понимала я, когда меня тебе обещали, что постель тебе кто-то да грел. Ты мужчина молодой, сильный… — она сделала паузу. — Или ты забыл, как Ярослав тебя представил в первую нашу встречу?

— Такое забудешь, — хмыкнул я, вспоминая шуточки ее братца.

— Ну и забудь, — легко отмахнулась она. — И… спасибо, что сказал правду и не стал юлить… для меня это важно.

Некоторое время мы ехали молча.

— Ты не сердишься? — все-таки спросил я, чувствуя себя немного неловко.

— Нууу, — она картинно задумалась, накручивая повод на палец. — Не сказать, что я совсем не сержусь. Все-таки неприятно думать, что кто-то был здесь… раньше. Но не так, чтобы сильно. Это ж было до меня. Что было, быльем поросло. Главное, что сейчас.

Мы уже выехали на дорогу, ведущую к усадьбе. И я уже думал, что разговор окончен, но оказалось, это была лишь прелюдия.

— А почему ты спросила? — поинтересовался я. — Проверить меня решила, совру или нет?

— И это тоже, — честно призналась Алёна. — Но на самом деле… Из Нижнего с последним обозом вести пришли. Варлааму письмо передали через купцов ганзейских. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Насколько я слышала, пишут, что в землях гишпанских смута большая была. Восстание высшей знати против короля ихнего, Энрике. Год назад это было. И в той резне брат Инес погиб. Он на стороне короля был, кажется… или против, не разберешь их там. Но суть одна: рода больше нет. Дом их сожгли, а земли забрали.

— Вот оно как… — протянул я.

Новость была, мягко говоря, плохая. Я знал, что Инес тешила себя надеждой вернуться домой, к брату. А теперь… теперь она была никто. Чужеземка в дикой стране, без роду, без племени, без денег и без защиты.

— Деваться ей некуда, — тихо продолжила Алёна. — Бабы говорят, она плачет целыми днями. Подумывает постричься в монахини. Говорит, раз в миру ей места нет, так хоть Богу послужит.