— Тоже выиграл? — подозрительно спросила Наташа, глядя на протянутый футляр.

— Честно купил, — состроил я святую невинность. — Специально для тебя.

Подвох она почувствовала, но в тонкости наших разборок с шулером я ее не посвящал, а спросить, не у того же жулика я купил, она не догадалась, удовлетворилась моим ответом, да и жемчуга оказались очень красивыми, отвлекли на себя внимание.

— Нужно отправить кого-нибудь за извозчиком, — вспомнила Наташа.

— Зачем? Мы едем на нашей машине.

— Какой машине?

— Которая стоит в гараже. Мы ее сюда из Дугарска перенесли.

— Мы пахали, ага, — утомленно тявкнул Валерон. — Не забудь меня подкормить по дороге.

— Откуда у тебя машина? Тоже выиграл?

— Обижаешь. Вот этими руками сделал.

Я покрутил перед Наташей руками и обнаружил, что выглядят они вполне по-рабочему. Как-то не замечал раньше, сколько на них всего накопилось: и порезов, и ожогов, и алхимической несмываемой краской припорошило. Нет, краска сойдет рано или поздно, поскольку кожа обновляется, да и пятна эти… — несколько микроскопических, без лупы не разглядишь.

— Как снегоход? Да, я слышала про машину. Но Маша говорила, что она какая-то деревянная и маленькая.

— Я после этого ее немного изменил. Не Машу, разумеется, машину.

— Шуточки у тебя, — вздохнула она, наверняка досадуя, что сестру так легко не исправить.

Через несколько минут мы уже выходили из дома, а Савелий по моему приказу распахивал ворота каретного сарая и озадаченно чесал в затылке, разглядывая произошедшие там изменения. Ворота для нашего выезда он тоже открывал, причем на его лице непонимание продолжало расти. Но его душевные переживания меня беспокоили куда меньше страданий Валерона, нетерпеливо переминающегося на коленях Наташи и пристально осматривающего окрестности. Стоило моему помощнику увидеть ближайшую пекарню, как он истово завопил:

— Стой! Меня надо накормить!

Пришлось подруливать к обочине и идти в пекарню, где я набрал пять пакетов пирожков с разными начинками и затем перебросил их назад в наше большое багажное отделение, куда сразу перелетел Валерон и принялся потрошить пакеты, жадно чавкая и завывая от избытка чувств. Успокоился он, только когда перешел к четвертому пакету — от остальных к этому времени не осталось даже бумаги. Последняя, видно, тоже пошла в счет израсходованной энергии.

— Не думал, что так оголодал, — невнятно прочавкал Валерон. — Все-таки эти ваши железяки таскать очень затратно. Ик.

Он икнул еще раз и решил побеждать икоту самым верным средством для помощников — продолжить забивать себя источниками энергии. Средство сработало: как закончился четвертый пакет, так закончилась и икота. До пятого он добраться не успел, как мы подъехали к особняку Вороновых.

— Валерон, мы тогда тебя оставляем доедать? — предложил я.

— Я на визит и не настраивался, — согласился он. — Я сейчас особенно нервный, не удержусь — плюну. Лучше буду охранять наше имущество.

Он покосился на последний пакет с пирожками с таким видом, как будто собирался стоять до конца именно на их охране, пока будет что охранять.

— Станет скучно — подтягивайся, — предложил я.

— Я лучше посплю. Мне энергию перерабатывать надо. Еще столько из Дугарска нужно забрать, — он вздохнул.

Не иначе как подумал, а зачем он это все стаскивал в тот дом. Под влиянием нехорошего Николая Степановича, наверное. И как все это теперь бросать? Нужно будет намекнуть, что дом продастся как уже меблированный, а значит, дороже. Другое дело, что этой мебели, по большей части, в приличном доме не место. Но это уже проблема покупателя.

Кстати, надо бы узнать, как мне зарегистрировать купчую на особняк Вороновых. А то ведь опротестует Максим Константинович, когда поймет, чем пахнет. Как-то не задумался над этим, когда в Крепостной палате был, а ведь там наверняка если и не регистрируют недвижимость в княжествах, то могут подсказать, куда стоит обратиться.

Досадуя, что не подумал об этом, я подошел к калитке, рядом с которой был расположен вычурный дверной звонок. Вороновы точно не чурались новых веяний — звонок был электрическим. Я утопил кнопку и дождался, когда ко мне вышел очень важный лакей.

— Добрый день. Чем могу помочь?

— Мария Алексеевна пригласила нас ее навестить, — ответил я, небрежно протягивая визитку.

Вид та имела совершенно простой: ни виньеток, ни выпендрежного шрифта, никаких лишних деталей — имя, фамилия, отчество, указание, что потомственный дворянин, и все. И то сказать, регалиями я не обзавелся. Разве что ко времени следующего посещения Лабиринта раскачаю пять заклинаний до пятидесяти, чтобы получить первый ранг — и это единственное, что мне грозит в ближайшее время добавкой к напечатанному на нынешней визитке, потому что приписывать «артефактор», имея бумажку об окончании школы Коломейко, — слишком глупо и вызывающе.

— Проходите, Петр Аркадьевич и Наталья Васильевна, — он вежливо поклонился. Судя по тому, что назвал не только мое имя, о нашем визите предупрежден. — Я узнаю у Марии Алексеевны, сможет ли она вас принять. Сегодня княгине нездоровилось.

Последнее он сказал, сильно понизив голос. Наверняка это было сказано для того, чтобы мы не особо расстраивались, если не удастся повидать вдовствующую княгиню, не затаили зла и пришли чуть позже. Но я для себя решил: не примут сегодня — больше не приду. Потому что, судя по узнанному из досье, княгиня не любит тех, кто пресмыкается. Прогнуться перед ней — потерять уважение, потерять уважение — потерять поддержку. Последнего у меня, правда, все равно не было, но это не может быть основанием для прогибания. Вежливость — это одно дело, а вот лизоблюдство — совсем другое.

Пригласили нас в гостиную почти сразу, в прихожей ожидание не затянулось. Не затянулось оно и в гостиной. Не успели мы приземлиться на уютный диван, как пришлось вставать, потому что в гостиную стремительно ворвалась вдовствующая княгиня Воронова. Вся в черном, с минимумом украшений, которые только подчеркивали, что дама находится в трауре. А это была именно дама, несмотря на возраст — за собой она следила, и потеря любимого супруга, похоже, не слишком ее опечалила.

Она внимательно осмотрела нас обоих и доброжелательно улыбнулась.

— Бедные дети, вы выглядите усталыми. Наверное, прямо с дирижабля? Садитесь же, садитесь. Незачем было вообще вскакивать. Чай, не чужие люди. Я распоряжусь, чтобы вам приготовили комнаты.

— Благодарим вас, Мария Алексеевна, но в этом нет необходимости. У нас в Святославске есть собственное жилье.

— У вас? Или у твоего отчима, Петя? Могу я к тебе обращаться по-простому, по-родственному?

Я отметил, что к себе она не дозволила обращаться «любимая бабушка», но ответил:

— Почту за честь, Мария Алексеевна.

Она прищурилась, пристально меня изучая, потом заявила:

— От отца в тебе тоже что-то есть, хотя больше похож на мать.

— От родителей я взял лучшее, — пресек я любые нападки на маменьку.

Она рассмеялась.

— Все же, Петя, ты не ответил, кому принадлежит жилье, в котором вы остановились.

— Нам, Мария Алексеевна.

— Отчим подарил?

— Нет, Юрий Владимирович, конечно, щедр, но не настолько, чтобы дарить чужим детям особняки в Святославске. Я выиграл в карты, пока летел сюда на дирижабле.

— Ты еще и картежник, — без особого порицания в голосе сказала княгиня. — Не слишком ли рано начинаешь, друг мой?

Она укоризненно покачала головой, но мне все равно показалось, что к моему карточному выигрышу она отнеслась с одобрением. Досье отчима не врало: к игре и проигрышам она относилась снисходительно, часто покрывала карточные долги внука, если они были не слишком большими. Как ни странно, она считала игру в карты признаком принадлежности к благородному сословию, хотя все остальные сословия тоже не отказывались от партейки-другой, а среди купечества могли проигрываться суммы и покрупней. Потому что титул не всегда шел рука об руку с деньгами, как это показывал пример Куликовых.