Трубецкая посмотрела на меня с сочувствием.

– Ты совсем рехнулся? – поинтересовалась она – Разумовский тебя на куски порвет! Поверь, я точно знаю. Он потенциальный боевой маг. Мы занимались борьбой у одного тренера.

Я мысленно представил портрет Морены, висящий в моей комнате. Ее ледяной взгляд, казалось, теперь был почти одобрительным. Хаос. Конфликт. Боль. Именно то, что мы, Чернославы, любим больше всего.

– Ошибаешься, – тряхнул я головой, отгоняя видение. – Шанс есть. И завтра все будет по-моему. А сейчас… – я обвел взглядом всю компанию, – у нас есть дела поважнее. Готовы к ночной прогулке?

Друзья кивнули, их глаза горели возбуждением и предвкушением. Запрет Баратова, дуэль с Разумовским – все это лишь подлило масла в огонь нашего бунта.

Судьба бросила нам вызов. И мы были намерены принять его.

Сумрак, окутавший кампус Института Благородного Собрания, был густым и тягучим, как патока. Он отлично скрывал нашу компанию, собравшуюся у старого дуба-великана, что не могло не радовать.

Студенты называли это дерево именно так из-за его почтенного возраста и внушительных размеров. Даже сейчас, при том, что на улице было достаточно безветренно, ветви дуба, толстые и мощные, раскачивались со скрипом, словно конечности давно усопшего древнего чудовища.

– Эх… – Звенигородский топтался на месте и каждые две минуты нетерпеливо потирал в предвкушении руки. – Гульнём так гульнём.

– Ага… – Тут же подал голос Строганов. – Главное, чтоб нас потом насовсем гулять не отправили. Вам-то по фигу, а в моей семье я – первый, кто поступил в ИБС. Если меня отчислят, можно сразу прямой дорогой в Дикие земли отправляться. Гибель от зубов монстров будет более гуманной, чем реакция отца, когда он узнает об отчислении.

– Никита, ну что ж ты все время ноешь и ноешь… Ноешь и ноешь. Если бы не твое соплежуйство… – Воронцова наклонилась к моему подручному, а потом, почти касаясь губами мочки его уха, прошептала: – Я бы с тобой точно замутила. Есть в тебе что-то особенное…

Честно говоря, мне показалось, что Никиту прямо сейчас разобьет инсульт. Или инфаркт. Что там обычно у смертных бывает. Его лицо налилось краской, но это был приток крови, который означал вовсе не смущение, а скорее проявление мужского эго. Назовём так.

Строганов напрочь упустил из виду слова «соплежуй» и «ноешь», его поразил в самое сердце тот факт, что красавица Воронцова вообще допускает возможность флирта с ним.

Ну или не в сердце… Пожалуй, тут был задействован совсем другой орган.

Трубецкая и Звенигородский сразу же начали глумиться над Никитой, а Софья со смехом защищала его. Ведут себя, словно дети, честное слово.

Молчали только я и Муравьева. Княжна холодная и невозмутимая, как айсберг в северном океане, чертила в воздухе сложные пространственные глифы. Ее пальцы двигались с хирургической точностью. Я получал истинное наслаждение, наблюдая за работой Муравьевой. Действительно, Анастасия весьма талантлива в своем направлении. Особенно для смертной.

Буквально через мгновение перед нами появился прозрачный, как струящийся шелк, портал. Воздух в границах портала обрёл серебристый цвет. Он тёк и шел рябью.

Звенигородский, Алиса и Софья сразу же заткнулись, восторженно уставившись на творение рук княжны.

– Так… Еще пару минут и готово. Проходим быстро, – произнесла Муравьева, не глядя ни на кого из нас. – Держу его не больше пяти минут. Иначе сработает система защиты. Координаты – центральный парк. Оттуда мы доберёмся до любой точки.

Первым к порталу шагнул Звенигородский. Однако, совершить переход он не успел. Из-за огромных корней дуба, которые, словно змеи Бездны, переплетаясь, торчали из земли, с противным хихиканьем выкатился и бросился прямо к нам Гнус.

Мальчишка-крыса был так же уродлив, как и в архиве. Его маленькие глазки-бусинки блестели в темноте, а длинный нос подергивался, вынюхивая добычу.

– Ага! – прошипел он, тыча в нас грязным пальцем. – Попались, голубчики! Нарушаете Устав, самовольно покидаете территорию! Я всё видел! Я всё знаю! Всё расскажу Баратову! Он мне за это шоколадку даст!

Мы замерли. Анастасия, не прерывая работы с порталом, бросила в нашу сторону ледяной взгляд, а затем высказалась раздражённым тоном:

– Уберите кто-нибудь это недоразумение.

– Вали отсюда, – процедил Звенигородский. – Не до тебя. У нас важное дело.

– Брешете! – взвизгнул Гнус. – Нет у вас никаких важных дел! Ну уж дудки! Я с вами. Берите меня с собой.

– Ты совсем пристукнутый, мальчик? – Ласково поинтересовалась Трубецкая. – Иди спать. Детское время давно закончилось.

Гнус после истории с архивом был личностью популярной, поэтому мои друзья его сразу узнали. Пацан днями шатался по кампусу и грустным, жалостливым тоном рассказывал, как прекрасно они жили с алхимиком, но явился чертов Оболенский и все испортил. Студенты плохо понимали, кто такой алхимик, потому как ни разу его в глаза не видели, но искренне сочувствовали наглому мальчишке.

В принципе, меня его действия вполне устраивали, потому что слухи, распускаемые Гнусом, способствовали росту моего авторитета. О том разговоре, что случился между мной и Алиусом, мальчишка благоразумно молчал.

Студенты всей душой проникались слезливым рассказам Гнуса и подкармливали его, кто чем может, в основном всякими сладостями. В последнее время пацан перестал принимать сострадание в виде конфет. Сказал, что у него такими темпами вот-вот начнутся сахарный диабет, псориаз и язва желудка разом. Вместо этого он начал требовать «денежку».

Это при том, что, пока Алиус оставался под завалами, Баратов назначил наглого мальчишку писарчуком на полном довольствии, и велел ему вручную оформлять библиотекарские формуляры. Я так понимаю, князь прекрасно знал, сколько Гнусу на самом деле лет, видел его натуру насквозь, поэтому хотел избавить наивных студентов от наглого и хамоватого пацана-хапуги. Не вышло.

– Не возьмете, значит… – пацан прищурился, а потом, сделав неглубокий вдох, закатил глаза и открыл рот, явно собираясь заорать на весь кампус.

Я действовал молниеносно. Рука сама метнулась вперед и намертво припечаталась к противному мальчишескому рту. Гнус задёргался, забавно выпучив глаза, и даже попытался укусить меня за ладонь.

– Прекрати, – тихо приказал я.

В моем голосе было нечто такое, от чего у этого существа, столетиями прослужившего пауку-алхимику, похолодела кровь. Он вспомнил, кем Оболенский является на самом деле и замер столбом.

– Крикнешь – портал схлопнется. Прибегут преподаватели. Тогда вся наша прогулка накроется медным тазом, – спокойным тоном сообщил я Гнусу. – Меня это сильно разозлит. И мы с тобой очень долго, очень подробно поговорим о твоей дальнейшей судьбе. Разговор будет долгий, а судьба – короткая. Понял?

Гнус быстро-быстро закивал.

– Придется брать его с собой, – неожиданно сказала Муравьева, все так же не отрывая взгляда от портала. – Или он и правда устроит истерику. Только выйдем за пределы кампуса, побежит стучать преподам.

– Да вы что?! – возмутился Артём. – Мы в элитный клуб собираемся, так-то. В «Феникс». А он… он воняет! И выглядит… Блин… Я на него смотрю, сразу вспоминаю морскую свинку, которую мне в детстве подарили.

– Я тоже хочу! Тоже хочу в «Феникс»! – запищал Гнус, едва моя ладонь отклеилась от его рта. – Я столетия в пыльном архиве просидел! Хочу посмотреть, как люди веселятся! Хочу танцевать! Алиус говорил, у людей это очень забавно получается!

Я посмотрел на его жалкую, дрожащую фигурку. В словах мальчишки была какая-то до невозможного уродливая, но все же правда. В конце концов, он действительно очень долгое время провёл в компании существа, рождённого Бездной. Мне ли не знать, насколько это тяжело для смертных. А пацан, хоть и очень давно, но родился человеком. То, во что он превратился – заслуга помешанного на экспериментах Алиуса.

К тому же, Анастасия права. Оставлять его здесь одного – себе дороже. Уверен, как только мы покинем пределы кампуса, этот крысеныш сразу побежит доносить на нарушителей. А потом еще попросит у Баратова защиты.