Он выразительно постучал по дорогим часам на запястье.

— Время, Игорь. Время — деньги. Мы платим, а в этом рецепте тесто должно стынуть сорок пять минут.

— Минимум полчаса, если шоковая заморозка хорошая, — поправил я.

— Именно. Мы теряем полчаса. Группа стоит. С таким темпом мы не снимем три эпизода за день. А график у нас адовый. Любая задержка — убытки.

Увалов тут же переключился с романтики на панику:

— Ой, точно! Простой студии! Это ж какие деньги! Игорь, надо что-то делать! Может, магией ускорим?

— Никакой магии в кадре, кроме вкуса, — жёстко напомнил я. — Мы снимаем для обычных людей. У них дома криомантов нет.

— Но убытки… — нахмурился Бестужев.

Я потёр переносицу. Они правы. Телевидение — конвейер. Здесь нельзя ждать, пока поднимется опара, если это тормозит процесс.

— Кухня не терпит спешки, Александр, — сказал я. — Химию и физику не обманешь. Но я вас услышал.

Я оглядел студию. За уютными декорациями скрывались фанера, провода и суета.

— Пересмотрим меню. Оптимизируем процессы под ритм съёмки.

— Каким образом? — деловито спросил барон.

— Будем готовить «быстрые» блюда. Стейки, пасту, салаты, стир-фрай. То, что жарится в реальном времени: нарезал, бросил, подал. Динамика будет бешеная, операторам понравится.

— А качество? — засомневалась Анна. — Не слишком просто?

— Простота — высшая форма утончённости. Паста за десять минут может быть вкуснее сложного торта. Обещаю, зрители слюной захлебнутся.

Бестужев прикинул в уме и кивнул:

— Разумно. Динамика нам на руку. И никаких простоев.

— Вот и отлично! — выдохнул Увалов. — Света, пометь: больше огня и шкварчания. Ну ладно, без муки так без муки. Но взгляды! Взгляды оставьте!

— Взгляды — за счёт заведения, — буркнул я.

— Перерыв тридцать минут, пока тесто доходит! — рявкнул режиссёр в мегафон.

Толпа схлынула. Бестужевы отошли к мониторам, Увалов убежал звонить. Света подмигнула мне и исчезла в суматохе.

Мне нужен был воздух.

Я нырнул в полутёмный коридор, заставленный ящиками. Нашёл тихий угол за декорацией лофта, прислонился спиной к фанере. Ноги гудели.

Достал телефон. Пропущенный от Доды.

Время есть. Перезвонил.

— Понимаю, звезда экрана, — голос Максимилиана был бодрым. — Автографы уже раздаёшь?

— Учусь не убивать продюсеров, — хмыкнул я, массируя висок. — Простите, что не ответил. У нас марафон. Снимаем как проклятые.

— Дело нужное. Лицо в телевизоре — капитал. Но я по другому вопросу. Помнишь бывший Имперский банк на Садовой?

Сердце ёкнуло. Ещё бы.

— Помню, конечно.

— Так вот, он наш, — просто сказал Дода. — Печорин всё уладил. Документы чистые, как слеза младенца. Ключи у меня.

Я прикрыл глаза и выдохнул. Картинка будущего кафе вспыхнула в голове.

— Но есть нюанс, — сбил пафос Дода. — Нужен капремонт. Трубы гнилые, проводки нет, вентиляции считай тоже. Твой «Очаг» по сравнению с этим — новостройка.

Ну да, ну да, именно то, о чём я уже говорил.

— Стены есть, крыша есть, место козырное, — ответил я. — А кухню я всё равно буду с нуля строить под себя. Чужие трубы мне не нужны.

— Вот это разговор. Смету обсудим потом. Но готовься, Игорь. Вложений там — мама не горюй. Мы с тобой в одну лодку садимся, грести долго придётся.

— Я грести умею. Главное, чтоб лодка не дырявая была.

— Обижаешь. Мои не тонут. Иногда превращаются в подводные, но это для тактики.

Я усмехнулся. Дода мне нравился. Циник, но слово держит.

— Договорились, Максимилиан. Вечером наберу. Сейчас снова в кадр загонят.

— Давай, работай. Страна ждёт героев с половниками.

Он отключился.

Я смотрел на тёмный экран. Внутри разливалось спокойствие. Телешоу, интриги с Лейлой, капризы Увалова — всё это пена. Инструмент.

А цель теперь обрела адрес. Садовая улица, дом двенадцать. Бывший Имперский банк.

Будущая «Империя Вкуса».

— Игорь! — крикнула помощница из коридора. — Тесто готово! Вас ждут на грим!

Я сунул телефон в карман, расправил плечи и шагнул обратно под софиты.

— Камера! Мотор! — крикнул Валентин.

На камере загорелась красная лампочка. Я тут же выпрямился и нацепил на лицо профессиональную улыбку — ту самую, которой можно колоть орехи.

— Друзья, мы продолжаем! — бодро сказал я в объектив. — Пока вы смотрели рекламу, тесто в морозилке стало твёрдым, как камень. Это нам и нужно.

Лейла тут же выставил передо мной ледяной шар теста в плёнке и обычную тёрку. Самую простую, с крупными ячейками. Она встала рядом и поправила фартук. Покосилась на инвентарь с явным недоумением.

— Лейла, — повернулся я к ней, не выходя из образа. — Как думаешь, зачем нам тёрка? Морковь тереть?

Она улыбнулась, хитро прищурившись:

— Подозреваю, шеф, что морковь в торте будет лишней. Разве что какая-то магическая.

— Никакой магии, — отрезал я. — Только физика. Бери тёрку.

Я разрезал ледяной ком пополам и протянул ей кусок.

— Мы не будем ничего раскатывать. Просто сотрём тесто в стружку.

Лейла с сомнением взвесила кусок в руке:

— Прямо так?

— Смелее. Представь, что это сыр для пиццы.

Мы начали работать. Раздался глухой звук — твёрдое тесто шуршало о металл. Стружка падала на противень с пергаментом горками, похожими на червячков.

— А это непросто, — заметила Лейла, налегая на тёрку. На лбу у неё выступила капелька пота, но гримёр в кадр лезть побоялся.

— Готовка — это вообще физический труд, — философски заметил я, работая ритмично, как станок. — Зато смотри, какая текстура. Кусочки будут хрустящими и кривыми. Нам не нужна идеальная геометрия, нам нужен хаос. Это же муравейник.

Через пять минут два противня были готовы.

— А теперь в духовку, — я отряхнул руки от муки. — Сто восемьдесят градусов, пока не станет золотистым.

Пока пеклась основа, студия наполнилась таким запахом, что я услышал, как заурчало в животе у оператора. Пахло детством. Сливочное масло, ваниль, сдоба. Никакие «усилители вкуса» от Ярового этот простой аромат перебить не могли.

Я видел, как раздуваются ноздри у Увалова за мониторами. Даже баронесса Анна Бестужева прикрыла глаза.

— Чувствуете? — спросил я на камеру, доставая румяные крошки из печи. — Этот запах не подделать. Пахнет домом.

Лейла стояла рядом и вдыхала аромат.

— Уютно, — честно сказала она. И сейчас она не играла. Стервозная маска сползла, осталась просто голодная девушка.

— Остудим! — скомандовал я.

Пока крошка остывала под вентилятором, мы перешли к крему. На столе появилась миска с варёной сгущёнкой. Густой, тёмной, как ириска.

— Запомните, — я поднял ложку, и сгущёнка лениво сползла с неё тяжёлой каплей. — Сгущёнка должна быть настоящей. И густой. Если возьмёте дешёвую жижу, торт поплывёт.

Я вывалил банку в миску, добавил мягкое масло и взбил всё венчиком. Крем стал чуть светлее.

— Теперь орехи, — я кивнул на миску. — Лейла, твой выход.

Она взяла скалку и с удовольствием прошлась по пакету с грецкими орехами.

— Люблю, когда можно что-нибудь разрушить, — улыбнулась она.

— Созидательное разрушение, — поправил я. — Высыпай.

Орехи полетели в крем. Следом — остывшая крошка теста.

— Ложки в сторону, — сказал я. — Дальше работаем руками.

Лейла удивлённо подняла брови:

— Руками? В этом липком креме?

— Именно. Ты должна чувствовать плотность. Перчатки не нужны, мы же дома. Просто хорошо помоем руки.

Мы сунули ладони в миску. Ощущение было странным, но приятным. Тёплая, липкая масса поддавалась и смешивалась. Лейла сначала морщилась, но потом вошла во вкус. Сжала комок, формируя шар.

— Знаешь, — сказала она вдруг, глядя мне в глаза. — А мне нравится. Есть в этом что-то… первобытное. Когда лепишь еду сам, без приборов.

Я усмехнулся и начал формировать конус на тарелке.