Илья закрыл глаза, пытаясь удержать перед своим сознанием ускользающий образ. Револьвер! Тот самый револьвер системы Нагана, который сейчас лежал у него за пазухой, тускло поблескивая вороненой сталью. Не то чтобы он часто им пользовался, скорее, хранил как память. Память о времени, когда мир казался проще и понятнее. Когда добро и зло были четко разграничены, а оружие служило последним аргументом.

Воспоминания придали ему сил, давление со стороны гипнотизера немного ослабло и теперь Илья мог хоть немного сопротивляться!

Он медленно, превозмогая напор гипноза, вынул револьвер, ощущая холод металла в своей ладони. Механизм щелкнул сухо и уверенно. Казалось, оружие до сих пор дышало энергией прошлых лет, хранило истории нераскрытых дел и вынесенных приговоров. Вот теперь этой твари и будет приговор. Последний, окончательный, и никакого обжалования!

— Верховный суд ваше ходатайство о помиловании отклонил! — Илья сжал зубы, навел чернеющий в полумраке ствол прямо в морду этой поганой гадине.

«Шанс попадания — тридцать процентов. Шанс критического поражения — сто процентов».

Невзирая на эти цифры, он взвел курок и, выдохнув, плавно нажал спуск.

Выстрел раздался словно гром, разорвав тишину ночи. Сердце Ильи бешено колотилось, в горле пересохло, а в глазах начало темнеть. Секунда выстрела, казалось, длилась целую вечность. Однако давление на мозги разом исчезло. Тварь лежала навзничь и не шевелилась.

Он медленно подошел ближе к телу существа, прислушиваясь к каждому шороху. На всякий случай Илья еще два раза выстрелил ему в голову. Пули вышибли фонтаны мутно-зеленой жижи из его мозгов. Тварь осталась лежать на полу недвижимая.

Готов! Готов сто процентов!

Илья обессилено свалился рядом с телом этой опасной, но теперь уже дохлой твари. Перед глазами все кружилось, а в голове было пусто. Мысли, едва зародившись в его голове, сразу разлетались куда-то в стороны, и он не мог зацепиться ни за одну из них.

Послышались шаги. Перед его глазами появились чумазые солдаты, все перепачканные сажей и кровью. На передний план вылезло веснушчатое лицо с рыжими волосами, измазанными грязью и превратившимися в самую настоящую паклю. Лицо улыбалось.

— Самарский? — Илья с трудом узнал своего бойца.

— Так точно, товарищ командир! Я!

— А остальные?

— Все тут. Фетисов, Найденов, Зияттулин, Чычахов, Кондратов…

— Как обстановка, Самарский? — Илья попытался встать, и его тут же подхватили под руки бойцы, помогая подняться на ноги.

— Мы победили, товарищ командир!

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая дымку над городом в багровые и оранжевые тона. Бой закончился, и теперь в подвале царила усталая тишина. Керосиновая лампа потрескивала, разгоняя тьму и даря бойцам уют.

Кто-то облокотился на мешки с крупой, закрыв глаза, кто-то чистил оружие, машинально перебирая детали, кто-то бинтовал свои раны.

Кондратов Петр Ефимович, боевой офицер НКВД, а по сути обыкновенный наш, русский советский мужик, возился у котелка, помешивая что-то аппетитно пахнущее.

— Каша скоро будет готова! — пробасил он, и по подвалу прокатился вздох облегчения. Горячая еда — это лучшее лекарство после битвы.

Молодой парнишка, Найденов, сидел в сторонке, прижимая к себе невесть откуда взявшуюся старую гитару. Робко тронув струны, он заиграл тихую мелодию. Сначала неуверенно, потом все смелее и увереннее. Его песня была о доме, о родных, о мирной жизни, которую все они так надеялись вернуть.

С каждым аккордом напряжение среди ребят спадало. Бойцы подпевали, кто вслух, кто шепотом, вспоминая своих близких. В эти моменты они были не воинами, а просто людьми, уставшими от войны и мечтающими о тепле домашнего очага.

Илья сидел на табурете, покуривая папиросу и глядя на карту города. Черно-белые схемы дорог и планы построек плавно перетекали одна в другую, напоминая ему о чем-то далеком и выцветшем. О чем-то, что он старался забыть, но что нет-нет да и всплывало в памяти.

Фронтовые будни… Как давно это было. Кажется, целая вечность прошла с тех пор, как он, молодой и горячий, шагнул в этот кошмар. Вспоминались лица товарищей, опаленные порохом и усталостью. Кто-то уже давно покоился в сырой земле, кто-то вернулся домой, сломленный и молчаливый.

Вспоминались окопы, полные грязи и страха. Взрывы, от которых содрогалась земля. Голод и холод, пронизывающий до костей. Но были и моменты… Моменты товарищества, когда делили последний кусок хлеба на троих. Моменты смеха, когда от души хохотали над какой-нибудь глупостью, стараясь забыть о том, что ждет впереди.

Илья затянулся, выдыхая дым в полумрак. Воспоминания накатывали волнами, смешиваясь в голове в калейдоскоп образов. Он видел лица своих ребят, слышал взрывы и крики… И хотя он старался не думать об этом, фронтовые будни всегда останутся частью его жизни. Частью, которую невозможно забыть, а можно лишь постараться принять.

От воспоминаний Илью отвлек Чычахов. Якут указал на едва видимую тропку среди построек. Там можно было проехать на грузовике, и при этом путь укорачивался едва ли не вдвое.

Илья прищурился, разглядывая еле заметную колею. Не то чтобы он доверял этой затее на все сто, но перспектива сэкономить время манила. Да и Чычахов, несмотря на свою немногословность, зря советы не давал. Это Илья уже понял. Снайпер был исключительным профессионалом своего дела, да и насколько видел Илья, он прекрасно разбирался в картах. Ему можно было доверять.

— Ладно, рискнем, — пробормотал Илья, туша окурок в пустую банку из-под консервов.

— Готово! — Петр Ефимович подозвал бойцов и стал разливать приготовленный ужин по алюминиевым мискам.

Досталось и щенку. Тот, виляя хвостом, жадно принялся лакать угощение, расплескивая все вокруг своей морды.

В воздухе витал аромат приготовленной снеди и чего-то неуловимо домашнего, несмотря на спартанские условия.

Ребята, уставшие после долгого дня, с удовольствием уплетали немудреный ужин, шумно прихлебывая и обмениваясь короткими репликами. Тишина, нарушаемая лишь стуком ложек по посуде, была на вес золота.

Каждый думал о своем. Кто-то вспоминал дом, семью, кто-то мечтал о заслуженном отдыхе. Лица, обветренные и уставшие, хранили отпечаток пережитых событий. Но в их глазах горел огонек надежды и твердая вера в лучшее.

Закончив с едой, Кондратов собрал пустые миски.

— Спасибо, дядь Петь, вкусно! — поблагодарил его один из бойцов, вытирая рот рукавом. Кажется, это был Самарский.

— Да не за что, — отмахнулся Петр Ефимович, — лишь бы на пользу шло.

Он даже не обратил внимания на такое домашнее и простое к нему обращение.

Петр Ефимович сложил миски в ведро с водой и принялся их мыть. Управившись, он присел у керосинки. Пламя весело плясало, отбрасывая причудливые тени на лица бойцов.

Петр Ефимович достал из кармана кисет с табаком и стал неспешно скручивать самокрутку. Остальные молча наблюдали за его действиями. Запах крепкого табака смешался с ароматом каши, создавая неповторимую атмосферу умиротворения.

Неожиданно тишину нарушил звук гитары. Это Найденов, самый молчаливый из всех, снова взял в руки инструмент и начал наигрывать нехитрую мелодию. Сначала тихо и неуверенно, но постепенно звук становился все увереннее. Мелодия была простой, но трогательной, задевающей самые тонкие струны солдатской души.

К гитаре присоединился чей-то тихий голос. Потом еще один. Вскоре уже почти все тихонько подпевали Найденову, вспоминая слова старой песни. Песня была о доме, о любви, о надежде.

Петр Ефимович смотрел на бойцов и чувствовал, как тепло разливается по его сердцу. Они были такие разные, но их объединяла общая цель, общая судьба. И сейчас, в этот момент, они были просто людьми, со своими мечтами и надеждами. Просто людьми, которые очень хотели, чтобы закончилась война.

Маленький щенок, которого приютили бойцы, наевшись каши из своей миски, расположился на подстилке в углу помещения и уже дремал, периодически вращая своими ушами, как локаторами.