Полностью звучит как «Череповецкое тюремное отделение Новгородского комитета Общества попечительства о тюрьмах», а мы с Книсмицем являемся членами этого комитета. Эмиль Эмильевич, как прокурор, а я, как сын своего отца. Солидно же, если в комитете стоит фамилия сына вице-губернатора, а ныне товарища министра. В последнее время мы с прокурором посещение заседаний чередуем — то он идет, а то я.

— А куда же еще? — хмыкнул Книсмиц. — Я вас хотел попросить, чтобы вы, когда будет заседание, передали прошение Синявского на рассмотрение. У меня кое-какие семейные обстоятельства, в этом месяце присутствовать не смогу.

Ага, знаем, какие у вас обстоятельства. Есть жена, а теперь любовница приехала, везде успевать надо. Собрался разводиться — так разводись, кто неволит?

Но, на самом-то деле, это свинство со стороны прокурора. В прошлый раз я ходил, а нынче как раз его очередь. А заседаем мы не то завтра, не то послезавтра. Что тут поделаешь, схожу. Заодно Ивана Андреевича увижу, узнаю, не выпустил ли он акции Александровской железной дороги? Мне ведь надо Анькино поручение выполнять.

— Еще одна просьба, — нервно проговорил Книсмиц, — Не знаю, насколько это удобно…

— И что за просьба? — протянул я.

— Если вдруг вы встретите госпожу Карандышеву, и она спросит про вечер — то скажите ей, что я был на заседании Благотворительного комитета. Конечно, если маленькая ложь не противоречит вашим моральным принципам.

— Эмиль Эмильевич, я даже не знаю, как она выглядит, — растерялся я, потом сообразил: — Любая женщина, которая станет спрашивать — где вы были, услышит, что вы в это время заседали.

— Нет-нет, — замотал головой прокурор, — если подобный вопрос задаст вам моя супруга, смело скажите — на заседании комитета Эмиля Эмильевича не было. Вы ведь ее знаете?

— Как прикажете, — совершенно растерялся я. Кивнул: — Супруге вашей меня не представляли, но я ее в лицо знаю, в храме встречались.

— Спасибо вам огромное, — поблагодарил меня прокурор. Вытащив из внутреннего кармана сложенный листок бумаги, положил его мне на тол. — Вот, прошение отставного поручика.

Господин Книсмиц ушел, оставив меня в великом недоумении. Мне-то не жалко — я все скажу, о чем просили. Но в чем тут подвох? И что, жена с любовницей примчатся узнавать — был ли их мужчина на заседании? Нет, ничего не понимаю.

Жене сказал — пошел к любовнице, любовнице — пошел в библиотеку? А сам полез на чердак с телескопом? Любопытственно. Это, как в театре. На сцене висит ружье, а зритель гадает — выстрелит ли оно, или его для антуража повесили?

Посмотреть, что ли, чего мошенник просит? Так денег, чего еще? Но прочитаю. Имею право.

'Уважаемые господа члены Благотворительного Тюремного Комитета!

К вам обращается потомственный дворянин, задержанный по нелепой, более того — надуманной причине, которая зашла в голову череповецкому следователю Чернавскому. Что может быть более нелепым, нежели сомнение в моей личности?

Мое имя Игорь Модестович Синявский, отставной поручик. Личность мою могут подтвердить не менее сотни, а то и больше добропорядочных людей — большинство из которых составляют дворяне.

Нисколько не сомневаясь, что Справедливость рано или поздно восторжествует, следователь Чернавский поймет, что он совершил большую ошибку — а то и преступление, посадив в каземат невинного человека. Чернавский нарушил все мыслимые и немыслимые законы Российской империи, определив меня в каменный мешок, в котором я вынужден ежедневно страдать.

Но пока я только покорнейше прошу оказать материальную помощь моей семье — супруге моей, отставной поручице Синявской Аглае Борисовне и малолетним детям ее от первого брака — Федору и Роману, которых я искренне и нежно люблю. Сообщаю также, что моя супруга находится в тягости нашим общим ребенком.

В силу того, что находясь на казенной «квартире» в городе Череповце, не могу обеспечивать пропитание моей семье, состоящей из пяти человек, которые крайне нуждаются, поэтому полагаю, что следует выдать моим близким хотя бы 100 рублей!

Деньги прошу перевести по адресу: Санкт-Петербург, улица Вятская, дом г-на Исаковского, для госпожи Аглаи Синявской.

Еще вас очень прошу — умоляю, использовать всю силу авторитета Общества для воздействия на следователя, который не знает, что творит. Члены Благотворительных организаций, безусловно, прекрасно понимают, что держать взаперти невинного человека негуманно как с точки зрения божественной справедливости, так и с точки зрения закона.

Очень прошу вас послать деньги с уведомлением, чтобы оное послужило дополнительным доказательством того, что я именно тот человек, за которого себя выдаю.

С почтением к членам комитета отставной поручик Игорь Модестов Синявский'.

Обнаглел отставной поручик. У нас на месяц и всего-то сто рублей, а он для своей супруги сто просит. Рубля два комитет выделит. Нет, если двое детей, так и пять. С учетом того, что отставной офицер, так и все десять.

С другой стороны, поручик человек умный. Святое правило — проси больше, тогда дадут столько, сколько нужно. Пять или десять рублей даже для столицы — какие-никакие, а деньги. Неделю прожить можно, а то и две. И за меблированные комнаты заплатить хватит.

А почему он жалобу-то не пишет? Чего ждет? Или считает, что еще рано? Я-то считал, что Синявский сразу же примется строчить жалобы и прокурору, и губернатору, а то и сразу государю. Обидно даже.

Стоп. А это что, разве не жалоба? Точно такая же жалоба, но завуалированная. В принципе, надавить на Благотворительный комитет, привлекая внимание к своей персоне, здравая мысль. Пожалуй, даже более разумная, нежели обращение в высокие инстанции. Понимает, что прокурор знает, что следователь упек безвинного в тюрьму, а писать губернатору или государю можно, только ответ он получит нескоро. Много у начальства таких жалобщиков.

А вот обратиться в «Череповецкое тюремное отделение Новгородского комитета Общества попечительства о тюрьмах» очень верно. В подобные комитеты, как правило, избирают самых влиятельных людей города. Там и предводитель дворянства, и городской голова и прочие. А вдруг, заинтересуются — чего это там следователь дурью мается? Тот же предводитель дворянства имеет право запрос сделать. Будет возможность у влиятельных персон себя показать, следователя на путь истинный наставить. Следователь, конечно, процессуально независимое лицо, но…

Не вина Синявского, что он не знает наших реалий. И странно, что его до сих пор никто не просветил, что Чернавский — папенькин сынок.

Кстати, он мне Аглаю сожительницей представлял, а здесь пишет — жена? Впрочем, Абрютин все запросы отправил, питерские коллеги проверят.

Прошение я Комитету представлю. Вместе и жалобу обсудим. Если поступит предложение выделить семье Синявского десять рублей — спорить не стану. Вдруг и на самом деле нуждаются? Хотя… Сколько он из Зиночки покойной выудил? Вот-вот…

А Синявского все равно придется выпускать. Обидно, коненчо, но что делать?

Сбил меня с мысли и Книсмиц, и прошение Синявского. Как тут работать?

Задумывал такой шикарный рассказ, а что-то расхотелось его писать. Овцы в болоте, лешие в лесу. Кому это интересно? И ничего прогрессорского не придумал, чтобы практическая польза была. Отложу затею до лучших времен.

Будучи в расстроенных чувствах, скомкал черновики и уже собрался бросить все в мусорную корзинку, но передумал. Сложил, и убрал в карман. Не стоит на рабочем месте оставлять следы того, что следователь занимается чем-то иным, нежели служебными делами.

Придется пойти по пути наименьшего сопротивления. Спереть у классика. Напишу-ка я лучше рассказик про пляшущих человечков. Не вспомню — какой человечек что обозначал, но придумаю. Тот, что с флажком, разделитель слов. А в русском языке какая буква чаще всего встречается? Разумеется, если не считать «еръ». Понятно, что это гласная.