— Он придет убить меня. Я умру еще до скончания века.

Слезы показались в его покрасневших, полных отчаяния глазах, готовые вот-вот оросить щеки.

— Никто не сможет причинить вам вреда. Здесь лучшая охрана, чем где бы то ни было. Вероятно, проще отсюда выйти, чем сюда войти.

— Он найдет меня.

— Кто, Гиорси? Кто?

— Дракула.

Он произнес это имя ровно, без эмоций. Ей подумалось, наполненный газом шар издал бы такой звук, если бы его прокололи. Мгновение она размышляла, затем нахмурилась:

— Что вы имеете в виду?

— Он аупир, — сказал Салавария, очевидно впадая в истерику.

Он схватил ее за руку. Охранники шагнули ближе.

— Он аупир. Он вампир!

Наим знаком велела охранникам отойти:

— Оставьте его. С ним все в порядке. С ним все в порядке.

Охранники слегка подались назад, но держали оружие наготове. Ливень забарабанил в окна, заставив ее вскочить. Где-то далеко над серым шоссе сверкнула дугой молния.

— У вас есть распятие? — спросил Салавария, окидывая взглядом ее шею.

— Нет, но я могу достать его для вас.

— Они не позволяют мне носить его. Они думают, что я с его помощью покончу с собой. — Он рассмеялся сухо и раздраженно. — Ведь я уже мертв.

— Гиорси, — попыталась она утешить его, — постарайтесь успокоиться. Что это вы там говорили про вампиров?

Он, натянутый как струна, поперхнулся словами:

— Мои предки приложили руку к поимке графа. Они помогли найти его. Он вернулся уничтожить тех, кто мог бы представлять для него опасность.

— Граф?

— Дракула! Господи, вы ничего не знаете!

— Гиорси, вы несете какую-то чушь.

— Послушайте! Он вернулся. Он хочет прервать все кровные линии, которые опасны для него. Превентивные меры и месть.

— Но…

— Расскажите мне, что вы видели в ту ночь, когда поехали в Холлоуэй. Все. До мельчайших подробностей.

Она стала рассказывать, бросая нервные взгляды на непроницаемые лица охранников. Когда она упомянула о незнакомце у дома, ее голос дрогнул.

— Это забавно, но я вспомнила о нем только сейчас. Как я могла забыть о нем? Он был отвратителен, он ел…

— Он сказал вам что-нибудь?

Она поднесла палец ко рту:

— Нет. Но потом мне приснилось, что он сказал мне кое-что. О боже, я забыла…

— Он обладает огромными способностями. Он может играть вашими мыслями. Что он сказал в вашем сне?

Она рассказала ему. Он будто вдруг сжался — даже больше, на что его отощавшее тело было способно. Все его пренебрежение исчезло.

— Вы верите, что давняя трагедия как-то связывает нас, что история уготовила нам что-то? Что-то исключительно несчастливое? Какую-то беду?

Непрошеное воспоминание пришло к ней — о темной фигуре, «имеющей» ее сзади, в то время как ее друга, бьющегося в лихорадке и не замечающего ничего, рвало в углу промозглой комнаты.

Она встала и направилась к двери.

— Остерегайтесь своего прошлого, — сказал Салавария. — Опасайтесь поступков ваших предков.

Она вымокла насквозь, пока шла к машине. Черные грозовые облака вспыхивали белым огнем, освещая здание тюрьмы. Казалось, сам воздух может в любой момент вспыхнуть и поглотить ее. Руки зудели. Она бросила взгляд на свой влажный свитер как раз в тот момент, когда жирная личинка мухи отвалилась от манжеты. Наим с отвращением дернулась и начала шарить по сиденью, пока не скинула личинку на пол. Она раздавила личинку на коврике. В поту, несмотря на дождь, и задыхаясь, она осторожно отвернула рукава. Ее порезы отекли и источали влагу, кожа вокруг была синевато-багрового цвета. Четыре-пять личинок гнездились в липкой вздутой плоти. Наим взвизгнула и выскочила из машины в бурю. Она повыдергивала личинки, замирая, когда чувствовала движение каждого сального белого существа.

Боже, а вдруг их головки остались внутри? Даже несмотря на пустой желудок, ее вырвало. Утерев тонкую размазню рвоты с подбородка, она стащила свитер и, выкинув его, пошла обратно к машине. «Спокойно. Спокойно, девочка».

Через пару минут Наим пришла в себя настолько, что смогла повернуть ключ зажигания и выехать с тюремной территории. Она проехала десять миль, уставившись на извилистую линию дороги, прежде чем поняла, что едет на север. Остановившись у авторемонтной мастерской, она обмоталась в чехол с заднего сиденья. В туалете она тщательно вымыла руки, морщась от едкости мыла. Ей было безразлично, что кто-нибудь может заметить ее раны.

У соседней раковины какая-то женщина, зажмурившись, мыла голову. Ее брошенный тут же джемпер Наим без труда прихватила с собой.

Она купила сэндвич и пару банок кока-колы, а в аптечном отделе несколько кофеиносодержащих таблеток от усталости, антисептик и бинт. В машине Наим обработала раны, а затем достала из сумочки мобильный телефон. Ей пришлось поразмышлять минуту-другую, но затем номер таки всплыл в памяти.

Хотя, может, ее и нет дома — уехала встречать новое тысячелетие с родственниками.

— Алло.

— Алло. Мег? — Наим вдруг чуть не прослезилась.

— Да. Кто это?

— Мег? Мег? — Она не могла продолжать.

— А… Это… это ты, Наим?

— Мег, помоги мне.

— Где ты, голубушка?

— Я в дороге. Можно к тебе заехать?

В трубке послышался легкий звон, будто фарфоровую чашку поставили на блюдце. Это был прекраснейший звук, который Наим приходилось слышать.

— Конечно, — сказала Мег. — Приготовить тебе ужин?

— Нет. Я, вероятно, не появлюсь раньше завтрашнего утра. Оставь ключ у двери. Я войду сама — не подниматься же тебе из-за меня.

— Дорогая, что-то не в порядке?

— Господи, Мег, а что в порядке?

Стиль ее вождения стал каким-то лихорадочным, не свойственным ей. Дороги были пустынны. Полоски земли разбегались от шоссе и сменялись серыми бетонными стенами и натриевыми лампами городков. Когда промышленные пустыни Мидленда остались позади, местность, казалось, утонула во мраке. Ее усталость завладела светом и тенью, смешала их в клейкий комок и сунула его под нос. Наим думала, что это дождь, пока не услышала протестующий скрип дворников по сухому стеклу. Она открыла окно и включила джаз: Телониус Монк и грач «Боливар-блюз». Скрип продолжался. Может, что-то застряло в колесе. Или это были птицы, невидимые в темноте.

Проехав Кендал, она от усталости съехала на самый край дороги, но, наехав на ограждение, очнулась, резко затормозила и остановилась. Проглотив четыре таблетки кофеина, Наим запила их колой и съела половину сэндвича. Зазвонил телефон. Это был профессор Нейман:

— Наим, прошу прощения за поздний звонок.

Впрочем, сожаления в его голосе не чувствовалось. Зато чувствовались облегчение и желание поговорить с ней. Чувствовалось замешательство.

— Что такое?

— Я насчет Гиорси. Он умер.

Она не была потрясена новостью. Она почти ожидала ее.

— Как это случилось?

В трубке было молчание, но ей казалось, что Нейман всхлипнул. Связь была плохая, много шумов. Слова было сложно разобрать.

— Кто-то… ворвался. Вся стена залита кровью, Наим. Кровь повсюду. И он забрал его голову.

— А охранники?

— Они тоже убиты. Была перестрелка. У нас тут сейчас половина всех бедфордширских полицейских кинута на поиски ублюдка. Кто бы это ни был, он, думаю, должен быть серьезно ранен.

«Я бы не была в этом так уверена».

— Профессор Нейман, вас плохо слышно. Сильные помехи на линии. Можно, я перезвоню вам?

— Эй, Наим, это не помехи. Это мухи. Вся камера кишит чертовыми мухами.

Она добралась до Обана в четверть шестого утра в последний день второго тысячелетия. Этот тихий, как будто притаившийся, городок так разительно отличался от Лондона, что, казалось, находился в другом измерении. Наим, потеряв на мгновение ощущение своей связи с окружающим, запаниковала, подобно подводнику, страдающему кессонной болезнью. Пустынные улицы казались воплощением ее кошмаров о всеобщем вымирании и о том, что заря нового тысячелетия закроет главу под названием «человечество». Но тут пожилой мужчина вывернул из-за угла, а с ним пудель в клетчатой попонке.