Я уже умер?

Когда Рок отстраняется, я моргаю, глядя на него снизу вверх. У него по лицу размазана кровь, и я чувствую её остатки на кончике языка.

Но это не моя кровь, значит, неважно.

— Теперь лучше? — спрашивает Крокодил.

— Ты меня поцеловал, — выпаливаю я, как пьяный идиот.

— Это было рассчитанное отвлечение, — улыбается он.

Сработало.

Вот только я слышу голос отца у себя в голове:

«Дурной тон, мальчик. Якшаться с врагом».

Я провёл ночь с чудовищем, искушаемый его ртом.

Но если поддаться ему так плохо, почему меня так трясёт? Почему я наконец чувствую себя живым?

Я заблудший человек, которого запихнули в пустую комнату. Пустую, если не считать одного стола, а на том столе маленькая красная кнопка с надписью «НЕ НАЖИМАТЬ».

В этой комнате искушение дышит тем же воздухом. Оно меряет те же половицы. Взад-вперёд вместе со мной, шепча мне на ухо.

«Нажми кнопку».

«Нажми кнопку».

Я заблудший человек, а Крокодил и есть кнопка.

И о, как же я хочу её нажать.

Он вытирает кровь с лица тыльной стороной рукава.

— Нам нужно уходить, пока Страждозор⁠…

Я сокращаю расстояние между нами, налетаю на него и целую.

На сей раз, меня застали врасплох.

Меня нечасто застают врасплох.

Меня нечасто радует, когда меня застают врасплох.

Это как открыть подарок, предназначенный кому-то другому, и найти именно то, чего ты хотел всё это время.

Теперь он мой, и теперь я его не отдам.

Я обхватываю ладонью затылок капитана, беря контроль, и разворачиваю его, вжимая в нишу у неприметной двери, с которой облезает краска. Старое дерево скрипит.

Капитан резко выдыхает, испуганно ахнув, и я проглатываю этот звук.

Секунду спустя он стонет, его язык находит мой. Я чувствую сладость рома, всё ещё оставшуюся на нём.

Он мгновенно твердеет, его член вдавливается в изгиб моего бедра.

Подарок мой. Я готов, блядь, разорвать упаковку.

— Капитан, — говорю я, когда его хватка на моём бицепсе сжимается так, будто он тоже хочет разорвать меня. — Если бы я знал, что убийство мужиков ради тебя так тебя заводит, я бы вырезал деревню ещё давным-давно.

— Заткнись, — говорит он мне.

Я смеюсь ему в рот и грубо хватаю его между ног.

Он разрывает поцелуй, выгибается у двери, пытаясь отстраниться, выдыхая хриплый всплеск паники теперь, когда я держу его за яйца.

Охуительно.

— Мы не можем оставаться здесь, — говорю я ему.

Позади нас четыре трупа, и они уже начинают превращать булыжную мостовую в месиво. Страждозор может и не патрулирует эту часть города с особым рвением, но кто-нибудь всё равно рано или поздно пройдёт мимо.

— Вернёмся ко мне в комнату, — кивает капитан.

Я облизываю губы. Его глаза оживают, следуя за движением моего мокрого языка.

— Скажи мне, Капитан, ты трезв? Ты понимаешь, о чём просишь? Потому что как только ты это получишь, пути назад не будет.

— Ты намекаешь, что ты наркотик?

— Я намекаю, что, заполучив меня, ты уже не будешь прежним, — улыбаюсь я, показывая все свои острые зубы.

— Ты самовлюблённый мудак, — фыркает он.

Я сжимаю сильнее, и он шипит, но в его члене есть совершенно недвусмысленный ответ. Значит, капитан любит боль так же, как и удовольствие?

Или, может, ему нравится, когда его испытывают. И контролируют.

— Ответь на ёбаный вопрос.

— Да, — быстро говорит он, а потом хмурится, будто держит момент в руках. Не держит. Со мной у него никогда не будет контроля.

— Я трезвый, — говорит он. — Я знаю, что делаю.

Но знает ли?

Никто не знает, на что подписывается, когда лезет ко мне в постель.

— Когда в последний раз у тебя в заднице был член?

— А это тут при чём? — ворчит он.

— Ты и сам знаешь.

Его выражение смягчается от смущения.

— Давно, — признаётся он.

Как я и думал.

— Тогда я буду с тобой помягче, — я отпускаю его яйца, и он с облегчением выдыхает. — К концу ночи ты будешь задыхаться, выкрикивая моё имя.

Кровавый ад, что я творю?

Голос Командора Крюка отчаянно пытается пробиться внутрь.

«Дурной тон».

«Дурной тон».

Я трезв? Я соображаю?

Я чувствую себя трезвым. Трезвее, чем когда-либо прежде, но я, должно быть, окончательно ебанулся, раз тащусь следом за Крокодилом и его облаком дыма, как потерянный щенок.

Его плечи ровны, пока он шагает по улицам в нескольких шагах впереди меня. Свет фонарей отбрасывает нимб вокруг его тёмного силуэта, и хоть он и впереди, а детали его тела утопают в тени, я не могу не жаждать его резких линий. Каждой выступающей кости, каждой ямки мышцы, каждой жёсткой впадины между его кубиками.

Я хочу его трогать. Отчаянно. Я, блядь, сошёл с ума.

И теперь у меня такой стояк, что больно ходить.

Найдя островок тени, я опускаю руку, чтобы поправить себя, заправляя член в толстую кожу ремня.

Когда вдали появляется крыша «Королевского Костюма», сердце начинает биться сильнее, и я ускоряю шаг, поравнявшись с Крокодилом.

Я не могу смотреть на него, пока мы идём.

Если посмотрю, я боюсь того, что увижу и что могу сделать, увидев это.

Он предупреждал меня, что пути назад не будет.

Я не боюсь уйти.

Я боюсь сожаления, если уйду.

Я всегда буду гадать, каково это могло бы быть: встретиться лицом к лицу со своим главным врагом, а потом получать от него удовольствие.

О, кого я, блядь, обманываю?

Я просто, блядь, хочу его.

Вот и всё.

Разве мужчина не может искать удовольствие там, где его дают бесплатно?

Когда мы сворачиваем во двор постоялого двора, я вытаскиваю ключи из кармана, металл звякает в сгущающейся ночи.

Крокодил ничего не говорит, лишь раскалывает арахисину, выловленную из брюк, и закидывает орех в рот, пока я вожусь с замком.

Желудок у меня подскакивает, адреналин несётся по венам.

Я отодвигаю засов. У двери на крючке светится единственный фонарь. Света достаточно, чтобы видеть, и я бросаю ключи на стол, затем тянусь к бутылке рома.

Наливаю. Пью. Морщусь от жжения.

Крокодил захлопывает дверь подошвой сапога.

Он больше не ест свой арахис, больше не курит свои сигареты.

Он смотрит на меня с такой силой, что этим взглядом можно ошпарить.

Я тяжело сглатываю.

— Ты ведёшь этот корабль, Капитан, — говорит он с дразнящей ноткой в голосе. — Скажи, где ты хочешь меня.

Он даёт мне контроль?

Нет, это просто часть игры.

Я облизываю губы, наливаю себе ещё, опрокидываю.

Когда алкоголь согревает озноб, ползущий вверх по позвоночнику, я говорю:

— Хочу выебать твою самоуверенную ёбаную морду.

Он ухмыляется, показывая все острые зубы, разводит руки, а затем медленно опускается на колени на потрёпанный коврик рядом с кроватью.

Позади меня капает кран, а за пределами комнаты ветер шуршит ветвями старого дуба.

Что мне делать с Крокодилом теперь, когда он у меня?

Может, я не знаю, во что ввязываюсь.

Может, я залез слишком глубоко.

— Ну? — подталкивает он.

Мы оба знаем: это прямой ответ на его прежние поддёвки насчёт минетов.

…мужчина никогда не бывает более уязвим, чем когда его член у кого-то во рту.

Так я говорю, что мне не страшно.

Хотя сердце несётся вскачь. Хотя я не знаю, где начать, где закончить, и не потеряюсь ли я где-то посередине.

Я ставлю пустой стакан и пересекаю комнату к нему.

Дыхание застревает в горле, как порыв шквального ветра, угодивший в переулок. Просто бесполезно кружит, снова и снова.

Рок смотрит на меня снизу, со своего места на полу, и хоть это поза подчинения, ни один из нас не настолько глуп, чтобы думать, будто он мне подчиняется.