И вот теперь, шагая по длинной галерее, ведущей в обеденный зал, я тру тёплый селенитовый камень, спрятанный в левом кармане. Это был подарок от женщины, с которой я делила камеру в тюрьме Высокой Башни.

— От тревог, — сказала она и раскрыла ладонь, показывая гладкий кристалл с уже вытертым углублением, идеально подходящим под подушечку большого пальца.

Не знаю, есть ли хоть капля правды в том, что камни и кристаллы обладают исцеляющей силой или какими-то метафизическими свойствами, но мне всегда помогало отвлекаться от тревоги, и потому я держусь за этот «инструмент» с тех пор, как дрожала в той холодной, сырой тюремной камере.

Иногда ужас от мысли, что я могу туда вернуться, грозит поглотить меня целиком. Иногда он настолько силён, что мне приходится оставаться у себя в комнате и потягивать чай борша¹⁷, лишь бы успокоить нервы.

Иногда я всерьёз верю, что мне навеки суждено быть чьей-то пленницей, в камере или в королевстве.

Я вхожу в обеденный зал, и помещение замирает в тишине.

Это нормально. Так и должно быть. Но всё равно от этого у меня по коже ползут мурашки.

Не люблю, когда на меня смотрят.

Я сжимаю селенит так сильно, что боюсь, он треснет.

— Её Величество, королева Венделлин, — объявляет придворный глашатай.

Венделлин — имя, которое Халд даровал мне, когда решил, что я стану его невестой, а не бывшей узницей с якобы связями с Питером Пэном.

Даже несмотря на то, что Пэн бросил меня в Эверленде, его мотивы никого не волновали. У меня были связи с ним. Значит, виновна по ассоциации.

Халд сказал, что мне нужно стереть любые следы прошлого, включая имя.

Так родилась Венделлин.

Халд обеспечил меня поддельными документами, согласно которым я — дальняя кузина королевы Аннабеллы из Южного Винтерленда, что делало меня достойной брака с королём.

Эта история держалась до тех пор, пока Хэлли не вздумал копать. В конце концов он раскопал моё происхождение и имя при рождении. Почему он до сих пор не растрезвонил его всему двору, мне неясно. Я не могу отделаться от ощущения, что он бережёт это как оружие против меня, как бомбу, которую собирается взорвать, когда ему вздумается.

После того как меня официально объявляют, я иду по красной дорожке, тянущейся от входа через весь обеденный зал к королевскому столу в его конце, где за ним, на проволоке и железном штыре, висит огромный масляный портрет меня и Халда. Мы позировали для него часами. И от моего внимания не ускользнуло, что художник сделал Халда моложе, чем он был на самом деле, чуть более подтянутым в талии, тогда как мой нос прописал более резкими штрихами, а мои глаза сузил, придав им жестокость.

Халд говорил, что так я выгляжу по-царски. У него и правда был талант заставлять меня чувствовать, будто мои тревоги глупы.

Все присутствующие, человек триста эверлендской знати и аристократии, выстроились по обе стороны красной дорожки, склоняя головы и приседая в реверансе, пока я прохожу.

Когда подхожу к столу, я киваю принцу и его невесте в знак почтения и затем занимаю своё место, королевское кресло, за длинным королевским столом для ужина.

Меня вдруг пронзает грусть при виде кресла Халда рядом со мной, пустого.

Стоит мне сесть, как музыка вновь начинает играть, и двор возвращается к предужинной болтовне.

Слуга наливает мне бокал вина. Моя служанка пробует его. Мы выжидаем положенную минуту, прежде чем решить, что оно безопасно.

Когда она остаётся на ногах, без признаков недомогания, я беру бокал и отпиваю.

— Вы сегодня великолепны, Ваше Величество, — говорит Хэлли, приподнимая кубок.

— Как и вы, Ваше Высочество. Этот оттенок синего вам очень к лицу, подчёркивает цвет глаз.

— Моя невеста выбрала его для меня, — улыбается он.

— Тогда вы хорошо справились, леди Марет, — говорю я ей.

Она улыбается, опуская подбородок. Её голос едва слышен сквозь гул:

— Большое спасибо, Ваше Величество.

Когда Хэлли объявил о помолвке с Марет, я правда подумала, что он шутит. Марет — дочь какого-то мелкого дворянина, чьё имя я никак не могу запомнить. Она едва симпатична, хотя это не должно иметь значения. Но с Хэлли я и не ожидала, что будет какое-то другое требование. Возможно, он просто хочет быть красивее в паре. Он любит внимание. Наверное, логично, что он не желает, чтобы его невеста затмевала его.

— Вы уже видели наших почётных гостей? — Хэлли оглядывает зал, и моё сердце начинает биться чуть быстрее.

— Вы их пригласили, Ваше Высочество. Я бы ожидала, что вы за ними следите.

Когда моя служанка спрашивала, какое платье я хочу, надо было добавить: без корсета на китовом усе. Потому что сейчас мне трудно дышать под этими рёбрами. Это делает меня раздражительной.

Но если Хэлли и задет моим тоном, он этого не показывает.

— Уверен, они появятся достаточно скоро, — говорит он. — О, вот и они, помяни дьявола.

Я прослеживаю взгляд Хэлли ко входу в зал, и мои плечи опускаются от облегчения.

Герольд¹⁸ объявляет:

— Капитан Джеймс Крюк.

Джеймс кивает герольду, затем сцепляет руки за спиной и входит в зал с той грацией англичанина, который чувствует себя здесь совершенно как дома.

Я рада, что первым появляется именно Джеймс.

Мне кажется, мы с Джеймсом выкроены из одной ткани. Оба — тонкая ткань с деликатной строчкой и строго определённым назначением. Ткань, которая должна драпироваться, а не держать форму.

Я понимаю Джеймса.

Рока я не понимала никогда.

Он как летняя буря, налетающая из ниоткуда, непредсказуемая по природе, временами жестокая и настолько мрачно прекрасная, что от неё режет глаза.

С Джеймсом я справлюсь. С Роком не существует такого, как «справиться». Можно только держаться крепче и надеяться, что он не сожрёт тебя целиком.

Джеймс произносит положенные приветствия, а потом замечает меня во главе зала, и то, как он смотрит на меня, будто впервые за долгие годы увидел землю.

Сердце снова подпрыгивает.

Живот наполняется бабочками.

Он идёт ко мне с решимостью.

— Ваше Величество.

Он кланяется. Я замечаю, что руки у него по-прежнему сцеплены за спиной, пряча крюк. Он боится напугать меня?

Когда мы были вместе, у него было две руки, и, боги, он умел ими пользоваться.

Прикосновения Джеймса всегда были нежными, тёплыми и страстными.

В отличие от него, прикосновения Рока были оставляющими синяки и собственническими.

Будь я приличной девушкой, я бы сказала, что предпочитаю прикосновения Джеймса.

Но я не приличная.

Если заставить меня выбирать, я не смогла бы.

Именно поэтому тогда, много лет назад, я и разрывалась между ними. Я хотела их обоих по разным причинам, по-разному.

Я всегда была розовым кустом, и мягким, и колючим.

Прошли годы, а я, кажется, не изменилась.

Я хочу дрожать от страха перед Роком. Я хочу, чтобы меня обожал Джеймс.

Я хочу всё, всё это и ещё больше.

И от понимания, что мне этого никогда не иметь, сердце снова трескается.

Они должны были уйти.

Нет, им вообще не следовало приходить.

Мы с Джеймсом смотрим друг на друга. Он явно побывал в королевском гардеробе. На нём отличный фрак, с серебряной отделкой, сделанной не кем иным, как Портным Биттершором.

Биттер наполовину фейри, хотя двор в этом не признается. Двор морщится на всё магическое, если только магия не заставляет нас выглядеть лучше.

Правда в том, что никто не умеет обращаться с иглой лучше него. И Джеймс сейчас пользуется взглядом Биттера и его мастерством.

Фрак сидит на Джеймсе так, будто его шили специально для него, а милитаристский стиль придаёт ему командный вид и вес.

Я представляю, как после Биттера его отправили к близнецам Уитдри, придворным коафёристам, потому что он гладко выбрит, волосы уложены и усмирены.

Он выглядит лихо, и от меня не ускользает, что бо̀льшая часть двора оценивает его голодными глазами, и мужчины, и женщины.