Хэлли отталкивается от каменного льва. В нём есть какое-то сияние, будто ему сошло с рук что-то, и у меня проваливается живот.

— Ваше Величество, — говорит Хэлли и делает мне неглубокий поклон.

Собравшаяся шеренга, по крайней мере, имеет приличие поклониться так, как положено при появлении королевы.

Они все бормочут мне доброе утро, но избегают встречаться со мной взглядом.

— Доброе утро всем, — говорю, удерживая голос лёгким и воздушным. Ещё до слухов о том, что я ведьма, двор любил за спиной называть меня бессердечной сукой, потому что я часто избегаю придворных сборищ, а когда всё-таки бываю, держусь особняком.

Я не выношу сплетен и пустой болтовни.

— И как вы сегодня утром, Хэлли?

Он натягивает короткую улыбку, зубы сжаты. Он ненавидит, когда я зову его Хэлли, — это отцовское прозвище.

— Хорошо, Ваше Величество. А вы? Полагаю, вы чувствуете себя бодро и весело, учитывая ваших навещающих спутников?

Собравшаяся группа оживляется.

Теперь моя очередь улыбнуться, скаля зубы.

— Спутников? — говорю я, потому что не хочу выдавать, что для меня они вообще что-то значат.

— Двое мужчин, которые заходили в ваши личные покои сегодня утром?

Шёпот между придворными дамами почти искрит огнём.

— Мужчины, оба красавцы. Мне выпала возможность поприветствовать их у ворот. Мы не могли позволить друзьям нашей дорогой королевы уйти, не отужинав с нами. Повезло, что я успел перехватить их вовремя.

Ледяная. Вот какая я. Ледяная, мать его, холодная.

— Если вы имеете в виду двоих мужчин, которых привёл капитан стражи, вы разочаруетесь, узнав, что они искали другого человека и были отправлены прочь, чтобы продолжить свои поиски пропавшего друга.

Ноздри Хэлли раздуваются, и он делает шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. Он слишком близко, даже для принца. Все знают: этикет велит держаться от королевы на почтительном расстоянии.

— Как бы там ни было, — продолжает он, — они с радостью приняли приглашение на ужин.

Чёрт бы их побрал.

— Так что если их друг здесь, при нашем дворе, — добавляет Хэлли, — мы узнаем об этом достаточно скоро.

С этими словами он резко разворачивается и уходит, каблуки его кожаных сапог громко цокают по мраморному полу.

Слуга проводит нас вверх по чёрной лестнице, а затем запирает в двух смежных комнатах. Нам сообщают, что ужин ровно в шесть и что в два мы должны явиться к придворному портному за более подходящим нарядом.

Меня всегда можно побаловать.

Когда слуга уходит, а я остаюсь один, я обхожу комнату по периметру, подмечая детали.

Она хорошо обставлена: каменный очаг и большой каминный выступ. Над ним висит картина в позолоченной раме, изображающая средневековую битву между ведьмами и одним из многочисленных королей Эверленда.

Рядом с очагом стоит письменный стол, а дальше два красных бархатных кресла с «крыльями»¹¹ у стены окон, выходящих на внутренний двор замка.

Кровать стоит вплотную к стене, которую я теперь делю с капитаном, а прямо напротив неё дверь в умывальную.

За дверью я нахожу сервировочный столик, заставленный бренди и ромом.

Подхожу и наливаю себе.

Со стаканом в руке я иду к креслу, опускаюсь в него и прикуриваю сигарету.

Есть ли что-то утешительнее бархата, горящего табака и тёплого бренди?

Думаю, нет.

Дверь, соединяющая мою комнату с комнатой капитана, дребезжит с той стороны, но замок держится крепко.

— Зверь! — орёт Капитан. — Открой дверь.

Я делаю глоток.

Ручка двери дёргается туда-сюда.

— Рок!

Я закрываю глаза и прислоняю голову к изогнутому боку кресла. Солнце льётся в окна, прогревая бархат.

Капитан раздражённо вздыхает, а потом его шаги удаляются от двери, уходят в коридор, и вот он уже врывается в мою комнату.

— Почему ты не открыл дверь?

Я открываю глаза.

Он отступает.

Мать говорила, что я родился из утробы с глазами яркими, как нефрит.

Отец бы сказал мне:

— Каждый раз, когда ты смотрел на неё, она чертила на себе икс, чтобы отвести зло.

Конечно, он хвастался. Но десятилетний я воспринял это не так.

Десятилетний я поверил, что его мать бросилась со скалы потому, что не могла вынести существование под взглядом своего старшего сына.

Я знаю: моё внимание — и приманка, и оружие.

Я стараюсь пользоваться им ответственно, но иногда забываю.

Капитан облизывает губы. Он берёт себя в руки и цепляется за злость, потому что злиться всегда проще, чем смущаться.

— Зверь, — говорит он так, будто это ругательство.

— Почему я не открыл дверь? — повторяю я ему. — Потому что мне не хотелось.

Он бурчит, и его тёмные брови складываются в «V» над глазами.

Капитан привык командовать людьми, и, кажется, тот факт, что я скорее буду жрать камни, чем подчиняться приказам, делает его капризным.

А капризный капитан вызывает во мне чувства, которые я бы предпочёл не испытывать. Например, желание швырнуть его на кровать и выбить эту раздражённость прямо с его лица.

Да, двусмысленность, мать её, намеренная.

Но я уже забрал его руку. Сколько ещё я могу пожрать?

И, если уж на то пошло, сколько Венди я могу забрать?

Впервые за всю мою грёбаную жизнь во мне поселилось сомнение.

Мне это не нравится.

Я затягиваюсь сигаретой и позволяю дыму стать вуалью перед моими глазами.

Капитан продолжает, бормоча о моей беспечности и о том, что она меня погубит. Он жестикулирует рукой и крюком, пока говорит, нацеливая острый зубец в меня.

— Ты вообще меня слушаешь? — спрашивает он через несколько минут.

— Прости, что?

С тяжёлым вздохом он идёт к бару, наливает себе и опрокидывает залпом.

Я смотрю, как у него в горле подпрыгивает кадык, и в груди вспыхивает огонь.

Он ставит стакан и закрывает дверь изгибом крюка. Когда возвращается ко мне, он понижает голос:

— Что бы мы тут ни делали, похоже, это плохая идея. Что-то не так.

Он прав.

В нашей Дарлинг, Венди, что-то изменилось. Она другая, но я пока не могу точно понять, в чём именно.

— Каков твой план? — спрашивает капитан.

— План? Ты слишком высокого мнения обо мне. Плана нет.

— Ты шутишь, — он смотрит на меня так, будто я только что его сильно потревожил.

— Должен?

Он фыркает.

— Почему ты не выглядишь обеспокоенным? — спрашивает он.

— Беспокоиться это для монахинь и кроликов.

— Чт…что за кровавый ад! — он вскидывает руки, затем драматично опускает их по бокам. — Ты невозможен.

— Думаю, ты хотел сказать «безупречен».

— Нет!

— Возможно, «непроницаем»? Нет, тоже не то. Я определённо проницаем, — ухмыляюсь я. Он скрещивает руки на груди, крюк торчит наружу, и он вдыхает глубоко и долго.

Он делает это слишком легко.

Я снова затягиваюсь сигаретой и держу дым в лёгких.

— Что-то не так, — повторяет он, тише, настойчивее.

Я выдыхаю нарочно, и дым собирается облаком в луче солнца.

— Знаю, — говорю я, и его плечи опускаются с облегчением.

Тушу сигарету в ближайшей пепельнице, поднимаюсь и выхожу к нему на ковёр.

— Венди боялась, и не нас.

— Откуда ты знаешь? — хмурится капитан.

— Сначала я услышал это в её сердцебиении, а потом во второй очереди в дрожи её голоса.

— Думаешь, она в опасности? — его хмурость углубляется.

— Ещё как. И я бы поставил, что это как-то связано с Кронпринцем.

Капитан кивает и начинает ходить по комнате, теперь сцепив руки за спиной.

— Принц ей не сын?

— Нет, но это порождает множество вопросов. Как давно Венди королева? Держит ли он злобу на мачеху? И, самое главное, где, мать его, король?

— Муж Венди, ты хочешь сказать.

— Да, этот идиот.

Он смотрит на меня и произносит то, о чём мы оба думаем: