Затем под бдительным надзором Маргарет мы перенесли из ее комнаты в пещеру тело царицы Теры, все еще облаченное в свадебное платье.

Странное зрелище, должно быть, представляла собой группа серьезных, сосредоточенных мужчин, которые в гробовом молчании выносили из озаренной свечами и усыпанной белыми цветами комнаты недвижное тело, напомнившее статую из слоновой кости, когда с него соскользнула простыня.

Мы бережно опустили царицу в саркофаг и на грудь ей поместили оторванную семипалую кисть. Под ладонь царицы мистер Трелони положил рубин семи звезд, извлеченный из сейфа. Оказавшись на прежнем своем месте, камень вдруг вспыхнул и засверкал огнем. Яркие электрические лампы заливали холодным светом огромный саркофаг, полностью подготовленный к последнему эксперименту – великому эксперименту, которому предстояло завершить исследования, коим посвятили жизнь двое ученых-путешественников. Поразительное внешнее сходство между мумией и Маргарет, чья мертвенная бледность его только усиливала, придавало всему происходившему еще бо́льшую странность.

На окончательные приготовления у нас ушло добрых три четверти часа, ибо каждое свое действие мы совершали с величайшей осторожностью, а потому очень медленно. Затем Маргарет поманила меня, и я проследовал за ней в ее комнату. Там она сделала нечто такое, что произвело на меня сильнейшее впечатление и вновь живо напомнило о том, сколь опасное предприятие мы затеяли. Одну за другой Маргарет задула все свечи, и поставила каждую на прежнее место и, обратив взгляд на меня проговорила:

– Они нам больше не понадобятся! Каков бы ни был исход – жизнь или смерть, – в свечах у нас уже не будет необходимости!

Мы с ней вернулись в пещеру, исполненные странного чувства обреченности. Теперь пути назад не было!

Мы надели респираторы, и каждый занял свое место, заранее оговоренное. Я стоял подле выключателей, готовый зажигать и гасить электрический свет по приказу мистера Трелони. Он строго-настрого велел мне выполнять все его указания в точности, предупредив, что любая моя оплошность может стоить жизни любому из нас или всем вместе. Маргарет и доктор Винчестер расположились между саркофагом и стеной, дабы не загораживать волшебный ларец от мумии. От них требовалось зорко наблюдать за всем, что будет происходить с царицей.

Мистер Трелони и мистер Корбек должны были проследить за тем, чтобы все светильники должным образом загорелись, а потом занять свои места у саркофага – первый у изножья, второй у изголовья.

Когда стрелки приблизились к назначенному часу, оба уже стояли с зажженными свечами, точно пехотинцы давно минувших дней со своими запальниками.

Потянулись невыносимо долгие минуты ледяного ужаса. Мистер Трелони неотрывно смотрел на свои часы, готовясь дать сигнал к действию.

Время ползло еле-еле, но наконец стрекот часовых шестеренок возвестил о наступлении роковой минуты. Удары серебряного колокольчика прозвучали для нас подобием трубы судного дня. Один… два… три!..

Фитили египетских ламп воспламенились, и я погасил электрический свет. Во мраке, который рассеивали лишь трепетные огни древних светильников, все приняло причудливые, зыбкие очертания. Мы ждали с бешено колотившимися сердцами. Мое так и выпрыгивало из груди, и мне чудилось, будто я слышу частый стук других. Снаружи неистовствовала буря; ставенки узких окон дрожали и сотрясались, словно кто-то пытался вломиться в пещеру.

Потянулись томительно долгие секунды. Казалось, весь мир замер. Фигуры моих товарищей расплывались в полутьме, отчетливо виднелось лишь белое платье Маргарет. Толстые респираторы, что были на нас надеты, усугубляли странность нашего облика. Когда двое мужчин склонились над ларцом, тусклый свет ламп обрисовал квадратную челюсть и твердо сжатые губы мистера Трелони, морщинистые смуглые скулы мистера Корбека. В глазах у обоих блестел отраженный огонь. Глаза же доктора Винчестера, стоявшего у стены напротив, мерцали как звезды, а глубокие очи Маргарет блистали что черные солнца.

Да разгорятся ли когда-нибудь эти лампы?

В действительности прошло лишь несколько секунд, прежде чем лампы зажглись ясным, ровным светом, который делался все ярче, меняясь от голубого к кристально-белому. Поначалу они не оказывали на ларец заметного действия, но уже довольно скоро в нем появилось бледное сияние, которое начало постепенно усиливаться. Вскоре он стал походить на сверкающий драгоценный камень, а потом – на живое существо, одушевленное светом. Мистер Трелони и мистер Корбек молча вернулись на свои места у саркофага.

Мы ждали с замиранием сердца.

Внезапно раздался хлопок, похожий на приглушенный крошечный взрыв, и крышка ларца приподнялась на несколько дюймов – мы ясно это видели, так как вся пещера была теперь ярко освещена. Потом крышка медленно откинулась, словно под напором какой-то силы, шедшей изнутри, и встала вертикально. Что находится в ларце, я не видел: поднятая крышка загораживала обзор. Ларец по-прежнему светился, и из него пополз бледный зеленоватый туман, струи которого поплыли в сторону саркофага, словно влекомые к нему. Даже через респиратор я ощутил странный едкий запах. Немного погодя туман сгустился и начал заползать прямо в открытый саркофаг. Вне сомнения, мумия каким-то образом притягивала его к себе, и он как-то на нее воздействовал: саркофаг медленно осветился внутри, как если бы лежавшее в нем тело стало источать сияние. Со своего места я ничего толком не видел, но по лицам четверых наблюдателей понял, что там творится нечто странное.

Мне нестерпимо хотелось подбежать и самому посмотреть, но, памятуя о суровом предостережении мистера Трелони, я оставался там, где мне было велено находиться.

Снаружи продолжала бушевать буря, и я чувствовал, как скала, на которой был выстроен дом, сотрясается от яростных ударов волн. Ставни вздрагивали под натиском неистового ветра, казалось, поставившего себе целью ворваться в пещеру. В ту минуту мучительного ожидания, когда силы жизни и смерти исступленно боролись за превосходство, воображение мое разыгралось не на шутку и буря представилась мне живым существом, распаленным лютым гневом.

Четверо наблюдателей, стоявших с напряженными лицами возле каменного гроба, вдруг разом подались вперед. Их широко раскрытые от изумления глаза, в которых отражалось потустороннее сияние, исходившее из саркофага, засверкали каким-то неземным блеском.

Сам я, почти ослепленный ярким, резким светом, уже не доверял своему зрению. Измученным моим глазам почудилось, будто из саркофага поднялось что-то дымчатое… что-то вроде облака белой мглы. В самой сердцевине этого облака, тусклого и полупрозрачного, как опал, смутно угадывались очертания руки, сжимавшей огненно-красный переливчатый камень. Когда яркое сияние ларца слилось с живым сиянием рубина, зеленая пелена тумана, которая плавала в воздухе между ними, внезапно обратилась в каскад бриллиантовых искр – чудо, сотворенное светом!

В следующий миг случилось непредвиденное. Свирепая буря, сражавшаяся со ставнями узких окошек, наконец одержала победу. Со звуком пистолетного выстрела засов на одной из толстых ставен лопнул, и она распахнулась, с грохотом ударившись о стену. В пещеру ворвался мощный порыв ветра – пламя ламп затрепетало, заметалось, а струи зеленого тумана понесло прочь от саркофага.

Тут же произошла перемена и с ларцем. В нем полыхнула огненная вспышка, раздался глухой взрыв, а потом вместо зеленого тумана из него пошел черный дым, который до жути быстро сгущался и расползался, заволакивая пещеру и скрывая ее очертания. Клубы этого дыма подхватывал и кружил завывавший ветер. По знаку мистера Трелони мистер Корбек затворил ставню и прочно закрепил клином.

Я охотно пособил бы чем-нибудь, но не смел отойти от выключателей без приказа мистера Трелони, который по-прежнему стоял у изголовья каменного гроба. Я махнул рукой, привлекая к себе внимание, однако он жестом велел мне оставаться на месте. Четыре фигуры возле саркофага были уже едва различимы в плотных сгустках дыма, а через считаные секунды и вовсе скрылись в них. Меня охватило неодолимое желание броситься к Маргарет, но я опять сдержал себя. Если этот стигийский мрак не рассеется в ближайшие минуты, свет будет нам жизненно необходим, а я сейчас хранитель света! Мучительная тревога, снедавшая меня, стала просто невыносимой.