Мистер Трелони умолк. Никто из нас не произнес ни слова, но все согласно кивнули. Потом он продолжил, хотя уже менее уверенным тоном:

– Пока еще не поздно! Если у кого-нибудь есть какие-то сомнения или опасения – бога ради, выскажите все сейчас! Любой из вас может беспрепятственно уйти отсюда. Оставшиеся же продолжат начатое дело!

Он снова умолк и обвел нас пристальным взором. Мы переглянулись, но никто не дрогнул. Что касается меня, то, если бы даже я питал какие-то сомнения, одного взгляда на Маргарет мне хватило бы, чтобы укрепиться духом. Ее лицо дышало отвагой, решимостью и восхитительным спокойствием.

Мистер Трелони глубоко вздохнул и проговорил куда веселее и вместе с тем решительнее:

– Ну, раз мы настроены единодушно, то чем раньше подготовим все необходимое для эксперимента, тем лучше. Хочу заметить, что пещера, как и весь дом, освещается электричеством. Подключать провода к общей электросети я не стал, чтобы не выдать своего секрета, но у меня здесь есть кабель, который можно подсоединить в холле и таким образом замкнуть цепь.

Последние слова мистер Трелони произнес, уже поднимаясь по ступенькам. Взяв конец кабеля, лежавший поблизости от входа, он протянул его в холл и подсоединил там к переключателю на стене. Когда он повернул ручку, все огромное помещение и лестничный тоннель залил яркий свет. Поднявшись наверх, я увидел сбоку от лестницы отверстие вертикальной шахты, ведущей прямо в пещеру. Над ним крепился ворот и сложная система веревок и блоков, собранная по образцу смитоновской. Мистер Трелони заметил, что я рассматриваю конструкцию, и угадал ход моих мыслей.

– Да, лебедка появилась здесь недавно, – сказал он. – Я самолично ее подвесил, зная, что нам предстоит перемещать вниз тяжелые грузы. А чтобы не посвящать в свои дела посторонних, я соорудил полиспаст, с которым при необходимости могу управиться в одиночку.

Мы немедля взялись за работу и до наступления ночи спустили в пещеру и расставили по местам, указанным мистером Трелони, все большие саркофаги и прочие предметы, которые привезли с собой.

Чудно и странно было размещать восхитительные памятники незапамятной эпохи в огромной пещере, оснащенной электричеством и современными механизмами, соединяя здесь таким образом древний мир с новым. Но чем дальше, тем больше я убеждался в правильности выбора, сделанного мистером Трелони.

Меня немало встревожил один эпизод: как только мы распаковали мумию кота, Сильвио, принесенный в пещеру своей хозяйкой и мирно спавший на моем сюртуке, который я снял и положил на пол, вдруг вскочил и набросился на своего забальзамированного сородича с уже знакомым нам остервенением. И тут Маргарет показала себя с новой стороны, да такой, что у меня мучительно защемило сердце. Она неподвижно стояла, опираясь о саргофаг, снова впав в задумчивость, что с недавних пор часто с нею случалось, но, услышав шум и увидев взбешенного Сильвио, внезапно сама пришла в положительную ярость. Глаза ее гневно засверкали, губы собрались в твердую, жесткую складку, какой я никогда прежде не видел. Маргарет машинально шагнула к Сильвио, словно собираясь отогнать его от мумии, но одновременно я тоже сделал шаг вперед. Встретившись со мной взглядом, она резко остановилась, и по лицу ее прошла странная судорога, столь сильно исказившая черты, что от неожиданности у меня перехватило дыхание и я невольно протер глаза. Уже через секунду спокойствие вернулось к ней, и на лице мелькнули удивление и растерянность. С обычной своей очаровательной грацией она легко подбежала к Сильвио, подхватила на руки, как не раз делала прежде, и принялась ласкать и успокаивать своего любимца, точно малого ребенка, по неведению совершившего оплошность.

Глядя на нее, я похолодел от страха. Маргарет, которую я знал, менялась на глазах, и я мысленно взмолился, чтобы причина этих тревожных перемен поскорее исчезла. Сейчас мне, как никогда, хотелось, чтобы наш ужасный эксперимент завершился успехом.

Когда мы все разместили в пещере сообразно замыслу мистера Трелони, он обвел нас пристальным взглядом, призывая к вниманию, и после многозначительной паузы произнес:

– Теперь здесь все готово. Осталось только дождаться нужного времени.

Несколько долгих секунд все молчали. Первым нарушил тишину доктор Винчестер:

– А когда оно наступит, нужное время? Вы можете назвать день – если не точно, то хотя бы приблизительно?

Ответ последовал мгновенно:

– После долгих и напряженных раздумий я остановил свой выбор на тридцать первом июля!

– Позвольте поинтересоваться – почему?

– Царица Тера была сильно расположена к мистицизму, – медленно заговорил мистер Трелони. – А так как существует множество свидетельств, что она твердо намеревалась восстать из мертвых, резонно предположить, что она выбрала для этого месяц, в котором правил бог, воплощающий самую идею воскресения. Четвертому месяцу сезона разлива покровительствовал Гармахис – так называли Ра, бога солнца, когда он восходил по утрам, символизируя пробуждение, – пробуждение к деятельной жизни, знаменующее начало нового дня. По нашему календарю этот месяц начинается двадцать пятого июля, а значит, его седьмой день приходится на тридцать первое. Вне всякого сомнения, мистически настроенная царица не выбрала бы никакой иной день, кроме седьмого по счету или кратного семи. Вероятно, кто-то из вас удивлялся, почему мы не спешили с подготовкой к эксперименту. А вот почему! Мы должны быть во всех отношениях готовы к нему, когда придет время, но томиться в ожидании лишние несколько дней нам не имело никакого смысла.

Итак, чтобы приступить к осуществлению великого эксперимента, нам оставалось лишь дождаться 31 июля, то есть послезавтрашнего дня.

Глава 18

Страхи и опасения

О великих вещах мы узнаем через малые. История веков есть лишь бесконечный круговорот часов и минут. История жизни человеческой есть лишь совокупность мгновений. Ангел, ведущий Книгу Деяний, пишет не всеми красками радуги, но окунает перо только в свет и тьму. Око безграничной мудрости не признает оттенков и полутонов. Все события, все мысли, все чувства, все впечатления, все сомнения, надежды и страхи, все намерения и желания, пронизанные всевидящим взором до самого основания, на уровне низших элементов всегда разделяются на две противоположности.

Если бы кому-нибудь понадобился краткий очерк человеческой жизни, вобравшей в себя весь эмоциональный опыт, что когда-либо выпадал на долю Адамова потомка, то история моих душевных переживаний в течение последующих сорока восьми часов, записанная во всех подробностях и без малейшей утайки, полностью удовлетворила бы такую потребность. И Писарь Божий мог бы по обыкновению чертить письмена только светом и тьмой, которые суть конечные воплощения рая и ада. Ибо Вера пребывает в высших райских сферах, а Сомнение стоит на самом краю черной адской бездны.

Конечно, на протяжении тех двух дней не раз случались светлые мгновения, когда от одной мысли, что Маргарет, такая прелестная и очаровательная, любит меня, все сомнения рассеивались, как утренний туман в лучах солнца. Но бег времени – стремительный бег – наводил на меня уныние, окутывавшее душу, точно саван. Неотвратимый час, с наступлением которого я уже смирился, приближался столь быстро и был уже столь близок, что теперь меня не покидало тяжкое предчувствие конца. Вопрос, возможно, стоял о жизни или смерти любого из нас, но все мы были готовы к любому исходу. Во всяком случае, мы с Маргарет были единодушны в своей решимости. Моральная сторона дела, касавшаяся религии, в которой я воспитывался, меня совершенно не беспокоила, так как положения и основания последней всегда оставались за пределами моего понимания. Мое сомнение в успехе великого эксперимента было такого рода, какое сопутствует любому предприятию, сулящему новые огромные возможности. Для меня, чья жизнь проходила в постоянных интеллектуальных схватках, подобное сомнение служило скорее стимулом, нежели сдерживающим фактором. Что же тогда вызывало у меня беспокойство, переходившее в мучительную тревогу, стоило лишь мне о нем задуматься?