Пожилой англичанин с уже потным от наступающей жары воротничком не только наслаждался сигарой, но и штудировал двухдневной свежести «Таймс»[20]. Он шелестел газетой, складывая её после прочтения каждой полосы. Третьей живой душой в купе была сухопарая француженка в траурной вуали с тонкими, как нитка, губами. Она морщилась от дыма и демонстративно кашляла, показывая всем своим видом британцу, что пора сунуть дорогую манилу[21] в пепельницу. Рядом с ней стояла корзина свежих цветов, предназначенная, вероятно, отдать последнюю дань уважения чьей-то, уже упокоившейся на небесах, душе. Клим хотел было закурить, но пожалел француженку и убрал серебряный портсигар в карман. В этот самый момент её терпение лопнуло, и она, стукнув дверью от злости, вышла в коридор[22]. Англичанин лишь фыркнул, точно старый бульдог, потерявший голос.
А за окном менялись картины, как в кинетоскопе[23]. На смену пшеничным полям пришли луга с жирными пятнистыми коровами, пасущимися в тени ив, и низкие каменные домики с черепичными крышами. Потом появилось озеро со стаей диких уток, а за ним – газометры – причудливые кирпичные сооружения для хранения газа, похожие на огромные пасхальные куличи. Мелькнул канал с идущей по нему баржей. Живописная природная картинка быстро сменилась заводскими трубами, пачкающими чёрным дымом небосвод, и целым рядом ангаров непонятного назначения. Показались сигнальные семафоры и железнодорожные будки, что говорило о приближении товарной, а потом и пассажирской станции. Локомотив коротко свистнул, и под окном побежала щебеночная насыпь.
Колеса застучали чаще. Поезд преодолевал стрелки с шумом, приближаясь к городу.
Париж начинался с одноэтажных домиков с небольшими садами и двориками, в которых стояли то разбитые кареты, то сушилось на верёвках бельё. Мальчишки гоняли обруч, не обращая внимания на идущий мимо поезд. Вагон еще раз дрогнул, затем мягко присел на рессорах, и колеса отсчитали последние метры пути. В купе вернулась недовольная попутчица.
На перроне уже выстроились кондукторы в тёмных мундирах с ярко-красными кантами и в фуражках с лакированными козырьками. Один, с усами-шомполами, внимательно оглядывал ступени и закрытые двери, другой поднял зелёный флажок и, описав им круг, дал трель в свисток.
На боковом пути пристроился локомотив с логотипом «Nord». Его шатуны блестели, а с поддувала с легким свистом сползал пар.
Стеклянно-железный зев вокзального навеса проглотил прибывший состав целиком, как удав кролика. Под сводами ферм Гар-дю-Нор[24] повис сумрак. Большие часы показывали полдень. По краю верхней галереи фасада выстроились каменные богини, безмолвно и надменно взирающие на толпу.
Двери вагонов открыли. Из них хлынули дамские шляпки, цилиндры и послышались громкие голоса. Носильщики – парни в голубых блузах с кожаными фартуками – уже выкрикивали: «Porteur! Bagages!»[25] Один ловко подхватил чей-то сундук, другой покатил тележку, уложенную доверху багажом.
Ардашев поднялся и осторожно снял чемодан. Дверь отворил кондуктор, приложив ладонь к козырьку. Спустившись на перрон, Клим почувствовал жар, идущий то ли от паровоза, то ли от полуденного зноя. Под сводами из стекла и железа царил знакомый каждому пассажиру летний вокзальный климат – жаркий и влажный, почти как в тропиках. Людей спасал сквозняк, приносимый порывами лёгкого ветра. У газетного лотка пахло свежей типографской краской. Мальчишка выкрикивал осевшим голосом: «Le Figaro! Le Temps!»
Здание вокзала вблизи казалось насколько величественным, настолько и холодным, как старый замок, – каменные колонны, статуи, высокий фронтон, – и только в арках лежала тень, смягчающая июльскую жару.
Дипломат вошёл в комнату для осмотра багажа. Акцизный чиновник окинул приезжего взглядом и спросил, нет ли у него запрещённых к ввозу продуктов и товаров в большом количестве (табачные изделия, чай, кофе или спиртные напитки). Клим покачал головой и собрался уже открыть чемодан для досмотра, как проверяющий, остановив его жестом, объявил, что претензий не имеет.
Едва российский подданный покинул малоприветливое помещение, как появился носильщик. Уловив во взгляде вояжёра согласие, он взял чемодан и повёл его хозяина к бирже извозчиков, почтительно обойдя полицейского в тёмно-синей куртке с двумя рядами блестящих пуговиц, перепоясанного портупеей. Страж порядка нёс службу в белых перчатках, заложив руки за спину. Кепи, отделанное красным кантом, имело номерной знак, указывавший на подразделение префектуры. Напомаженные усы ажана[26] торчали в стороны, как пики, и придавали его взгляду не меньше строгости, чем висевшая на кожаном поясе короткая сабля с латунной гардой. Французский городовой не кричал и не размахивал руками, а только поворачивал голову в ту сторону, где, по его мнению, скопилось много лишней суеты, и толпа тут же усмирялась под его взглядом, и людская река текла спокойнее.
На площади перед вокзалом цепочкой стояли фиакры, за ними – тёмные пузатые коляски с кожаными верхами, на козлах – скучающие кучера в сюртуках, в серых котелках и с кнутами на коленях. Надо заметить, что парижские фиакры, как и сами возницы, выглядели проще венских. Не было в них того шарма, которым славятся австрийские автомедоны. Кучер в коричневой куртке и котелке, приметив Ардашева, соскочил на землю, приподнял шляпу и осведомился, куда довезти господина.
– Мне нужна приличная меблированная двухкомнатная квартира в Латинском квартале, – сказал дипломат.
– Доставлю в лучшее место, – заверил возница, чемодан тотчас умостился на решетчатой площадке с ремнями, кожа скрипнула, и замки закрылись.
Носильщик, получив тридцать сантимов, исчез так же незаметно, как и появился. Извозчик, дождавшись, когда пассажир устроится на выцветшем сиденье, закрыл дверь и забрался на облучок.
Фиакр тронулся, едва заметно качнувшись. Клим откинул шторку окна. Колёса застучали по мостовой, и сквозь лошадиный храп и стук подков до седока донёсся шум парижских улиц с треньканьем колокольчиков конок, громыханием омнибусов и криками во дворах. Иными стали и запахи. Уже не несло сгоревшим углём и машинным маслом, как на железнодорожном вокзале. Воздух наполнился ароматом кофе и свежеиспечённого хлеба. Но вскоре запахло конским навозом – это прошли поливальные бочки, размочив лошадиные «подарки» на дороге. Париж открывался Ардашеву во всех своих ипостасях.
Фиакр двинулся по широкому бульвару Мажента к воротам Сен-Дени. Чугунные колонны Морриса[27] с афишами мигали разноцветьем: зелёные – театральные, голубые – концертные, красные – ярмарочные. С перекрёстков слышался заунывный плач уличной скрипки. Мимо тянулись конки с пассажирами. В дверях ателье портной раскланивался с клиентом. Затем карета выехала на прямой и широкий бульвар Севастополь. Серые каменные фасады домов с коваными балконами побежали по обе стороны. В чьём-то открытом окне мелькнул фикус, а за ним показалась прелестная женская головка.
Ардашев взглянул вверх. Над крышей мэрии кружили ласточки. Фиакр преодолел мост Сен-Мишель и въехал в Латинский квартал – студенческое царство. Торговцы зеленью и специями стояли на каждом углу. Пахло дешёвым вином и тушёной говядиной. Было слышно, как где-то стучит типографская машина, работающая от паровой линии. Молодые люди, собравшиеся группами по пять-шесть человек, о чём-то горячо спорили.
По бульвару Сен-Мишель шли омнибусы. У магазина с выставленными в окнах глобусами и бюстами Гомера, Сократа и Цицерона, сидя на ступеньке, дымил сигаретой хозяин. Свернув на более тихую улицу Монсёр-ле-Пренс, извозчик придержал лошадь. Здесь на смену кричащим пёстрым афишам чугунных тумб пришли мелкие объявления на дверях и воротах: белые листки с размашистым «Chambres meublées»[28], жёлтые – «Sans meubles»[29], ниже – «Gaz»[30], «Eau»[31], «Silence après 10 heures»[32].
