Отец Михаил выслушал спокойно, как умеют слушать только священники, вдумчивые адвокаты и опытные врачи. Он коснулся пальцем угла аналоя, где лежал псалтирь, и сказал:

– Ты просишь меня взвесить на одних весах сирот и клятву, данную Богу. Это невозможно. – Он вздохнул. – Но подумай вот о чём: когда потерянная вещь возвращается к хозяину, спрашивают ли, где она была? Важно лишь, что она дома. Сын мой, позаботься, чтобы эти деньги обрели свой настоящий дом.

Ардашев вздохнул осторожно, словно боясь спугнуть хрупкое взаимопонимание со священником, и вымолвил:

– Благодарю, батюшка, за эти слова. Но мне нужны хоть какие-то намёки, по которым я мог бы, не касаясь тайны исповеди, удостовериться в чистоте происхождения этих финансовых средств. Имя, место, предмет… любая ниточка, которая приведёт к отысканию доказательства законного происхождения всей суммы.

В ответ святой отец покачал головой и произнёс:

– Тайна исповеди – выше всякой пользы и добродетели.

Он благословил Клима. Тот наклонился и поцеловал священнику руку.

Отец Михаил шагнул к алтарю. Ардашев уже собирался отступить к свечам, как вдруг спросил:

– Батюшка… – он поднял глаза. – Вы говорили с ним по-русски?

Священник, не оборачиваясь, остановился на секунду и произнёс через плечо:

– Да.

– Стало быть, Франсуа Дюбуа русский? – бросил Клим в тишину, где плавали огоньки лампад.

Ответа не последовало. Лишь где-то высоко едва звякнули подвески паникадила – должно быть, сквозняк проскользнул через щель в раме витражного окна, и золотые главы храма, видневшиеся из притвора узкой полоской неба, на миг будто расплылись в дрожащем мареве, чтобы снова вспыхнуть прежним живым светом.

Завидев скучающего извозчика у ворот русской церкви, Ардашев велел подать коляску. Забравшись внутрь, он коротко бросил кучеру:

– Кладбище Ла-Виллет.

Кони тронулись с места, и экипаж покатил туда, где в тишине ровных рядов камня и травы заканчивались человеческие судьбы.

Русского дипломата на погосте встретили приметы тихого запустения: горький запах полыни, разросшейся у обочин, тревожное карканье ворон в акациях и скрип железной калитки, ведущей к сторожке. Прямо над её низкой черепичной крышей неподвижно застыла одинокая тёмная туча. Ардашев велел кучеру дожидаться.

У дверей, на ступеньке, сидел пожилой человек – худой, сутулый, с лицом, напоминавшим мочёное яблоко. Седые усы свисали к уголкам рта. На нём была простая выцветшая суконная блуза, холщовая рубаха без воротничка, потемневший от пота картуз с лоснящимся козырьком и грубые башмаки на толстых подошвах.

– Кого ищем, месье? – привставая, спросил старик и пахнул в лицо Ардашеву свежим луком и перегаром.

– Вчера хоронили тут одного бедолагу из больницы Мюнисипаль де Санте. Его звали Франсуа Дюбуа. Могилу его хочу посмотреть.

Сторож осклабился, поскрёб щеку и проворчал:

– Бедолаг тут хватает. Всех не упомнишь.

Ардашев извлёк из бумажника пятифранковик, блеснувший серебряной белизной на солнце.

– Держи, отец, – сказал он и вложил монету в шершавую ладонь сторожа.

– Дюбуа… Дюбуа… Да-да. Вспомнил! Там ещё песок свежий. Пойдёмте. Я покажу.

Он поднялся, кивнул угодливо и повёл за собой. Репей цеплялся к брюкам, а под ногами мужчин путалась высокая сухая трава. Где-то на дальнем краю, у кирпичной стены, лаяла собака. Сторож вещал вполголоса, но без остановки. Алкоголь и деньги развязали ему язык.

– Вот, смотрите, тут у нас – всё семейство булочника лежит, с крестом из чугуна. Холера сердечных скосила. Да… Больно уж пекари чугун любят… а в дождь он ржавеет, но кому-то нравится, – бормотал он. – А вон – мастер с боен, говяжьи головы резал – люди добрые скинулись на плиту… Добрый был, потроха беднякам раздавал. Нам дальше, дальше… Ваш – там, у акации. Видите знак? Вон у столбика… Номер свежий – да: один, два, четыре, восемь… я мелом вчера начертал.

Они уже сворачивали меж двух рядов, как впереди, у свежей могилы, обозначенной узкой деревянной рейкой и дощечкой с цифрой 1248, показалась пара – женщина лет двадцати пяти и мужчина. Дама была в светлом ситцевом платье с турнюром. Голову украшала шляпка с узкими полями. Правильные черты лица невольно обращали на себя внимание, но ещё сильнее притягивали её глаза – большие и чёрные. Она теребила край батистовой шали и что-то тихо шептала своему спутнику. Последний показался Ардашеву человеком, враждебно настроенным ко всему миру. Тяжёлый взгляд исподлобья, скуластое лицо, тонкий упрямый рот и стянутая матово-гладкая кожа у виска. Судя по одежде – потёртый тёмный пиджак, застиранная рубаха и кепи, его карман, как и счёт в банке, были пусты. Держалась эта парочка настороженно, будто ждала неприятностей.

Сторож вдруг гаркнул:

– Вот она – могила Дюбуа! Вчера хоронили как безродного… Бедолага – одно слово…

Пара переглянулась и зашагала прочь. А старик всё вздыхал и причитал:

– Так и лежит, сердечный. Никому не нужен…

На песке у изголовья могилы Ардашев вдруг увидел букетик полевых цветов, перевязанный чёрной лентой, и вдавленный огарок тонкой свечи с крошечными каплями застывшего воска.

– Запомнили, месье? – спросил сторож, наклоняясь и подкладывая под столбик сухой ком глины. – Номер-то вот. Если крест захотите вкопать – столяр имеется. Он возьмёт недорого. А если каменную плиту ставить или памятник какой – это уже к марбрьеру[41] идти надоть.

– Понятно, – сказал Клим тихо. – Благодарю.

Он сунул старику ещё монету помельче. Тот, ощутив в руке медь, принялся благодарить. И снова запах лука и перегара ударил в лицо Ардашеву. Чуть поморщившись, он направился к воротам.

Коляска ждала в тени каменного забора. Кучер, подперев щёку кулаком, дремал, но, заслышав шаги, проснулся.

Экипаж тронулся и вскоре побежал по городу. Париж уже подёргивался лиловой дымкой вечера, и у горизонта небо окрасилось в сиреневые тона. По бульвару, тяжко дыша, тащил вагоны паровой трамвай кольцевой линии, срываясь на короткий свист перед остановками. Тяжёлые омнибусы и сновавшие меж ними лёгкие чёрные фиакры, похожие на скарабеев, наполняли проспект движением.

Роллеты со скрежетом опустились сразу на нескольких витринах: ювелирная, табачная, обувная, винная… Последним закрылся часовщик. В витрине булочной под стеклом золотился одинокий багет, а фонарщик на углу длинным шестом разжигал один за другим газовые рожки, и они вспыхивали жёлтыми медальками в густеющем от сумерек воздухе.

Клим откинулся на сиденье, поигрывая ручкой трости. Кладбищенская картина не выходила у него из головы. На первый взгляд в ней не было ничего примечательного, но при внимательном рассмотрении оказывалось, что…

Неожиданно его мысли сложились в стройную и логичную мозаику, как кусочки стекла в калейдоскопе: букетик полевых цветов и огарок свечи, вдавленный у безымянной могилы, и – самое главное – время. «Ну конечно! Всё так и есть! Сегодня – одиннадцатое июля. Считая от второго числа – дня смерти Дюбуа – это девятый день, когда православные молятся о душе усопшего. Французы так не делают. У них нет ни девятого, ни сорокового дня поминок. Поминовение в этих краях иное, общенародное. Для этого есть День Всех Святых, первого ноября, и День всех усопших верных, второго. В Париже это знают все, даже мальчишки, что продают хризантемы у ворот кладбищ. Значит, тот, кто пришёл сегодня к свежей могиле и поставил свечу, сделал это не по французскому обычаю, а по русскому».

Клим улыбнулся своим мыслям и закурил. Он прихватил с собой всего две пачки папирос, но оказалось, что «Скобелевские» продавали даже в Париже. И это не могло не радовать.

Минут через пять коляска, громыхнув колёсами, въехала на бульвар и вскоре остановилась у доходного дома, ставшего теперь его обителью. На первом этаже, занимаемом бистро, висела потемневшая от времени вывеска «У Леона».