Луиза приходилась Хенни падчерицей. Все это знали, и никто – меньше всего сама Луи – не ждал, что она будет любить ее как родных детей. Но хотя Хенни с годами заметно подурнела, ее сокровища, физические и духовные, чувственный привычный образ жизни, какой она вела дома, доброта, какую проявляла к тем, кто был болен, эксцентричные фольклорные присказки, светские манеры, привитые ей в престижной частной школе, и женственность находили отклик в душе Луи. Непритязательная, она не имела большого опыта общения с другими женщинами, не знала материнской любви и потому сумела принять Хенни со всеми ее особенностями – важничаньем, беспорядком в шкафах, разбросанными шляпками и туфлями, необычными красивыми вещами, что ей доставались из вторых рук – от ее богатых кузин, подарками, подачками и искусной ложью, которой она потчевала дам во время послеполуденного чая. Что касается любви – Луи не тосковала по тому, чего никогда не знала. В действительности утонченная, анемичная Хенни испытывала неприязнь к сбитой неуклюжей здоровой девочке и по возможности старалась избегать с ней общения. А Луизе только этого и надо было: она жаждала одиночества. Дети, и Луиза тоже, принимали как должное, что взрослые бесцеремонно вторгаются в их жизнь, и Луи с ранних лет проникалась благодарностью к Хенни за то, что та порой нарочито обходила ее вниманием, отказывалась наставлять ее и рассказывать о ней гостям.

В смутных воспоминаниях раннего детства Луи Хенни была прекрасной стройной темноволосой молодой леди в шелковом халате с оборками – мать крупного рыжего младенца, спавшего в ворохе оборок в плетеной колыбели. Она устроила торжественный прием, принимая очень красивых и нарядных молодых леди. Все связанное с Хенни после того дня оказалось вычеркнутым из памяти Луи. В ее воспоминаниях Хенни появилась уже только через несколько лет. И теперь она была совсем другая: темноволосая леди в оборках исчезла, ее место заняла неопрятная сердитая Хенни, которая, до хрипоты навизжавшись, наоравшись на них всех, падала без чувств на пол. Поначалу Сэм бросался за подушками. Позже в отношениях между родителями наступил период, когда Сэм обычно говорил: «Не обращай внимания, Лулу. Она притворяется!» Но Луи все равно мчалась за подушками, а потом, пыхтя, подсовывала их под голову мачехи с мертвенно бледным осунувшимся лицом в обрамлении черных волос. После Луи бежала на кухню и просила Хейзел – их худую неприветливую служанку – приготовить для Хенни чай. Когда Луи была поменьше, ей доверяли открыть заветный шкафчик с аптечкой и взять оттуда лекарства Хенни – фенацетин, аспирин или запретный пирамидон – или нюхательные соли; а один раз она даже принесла бутылку спиртного, которая была спрятана в глубине за пузырьками с лечебными препаратами. Все дети знали про эту бутылку, и никто из них ни разу не проболтался о ней отцу. И они не считали это обманом. Отец для них олицетворял писаный закон, а мать – естественный. Сэм был повелителем в своем семействе по праву помазанника Божьего, а Хенни – вечным противником повелителя, домашним анархистом волею Божьей.

Однако начиная с прошлого дня рождения Луи стала более пристально наблюдать за родителями, хотя это происходило урывками и оставляло гнетущее впечатление. Казалось, вся жизнь родителей перед ней как на ладони – никаких секретов. Хенни не стеснялась в выражениях, комментируя поступки мужа; а Сэм в подходящий момент отводил в сторону каждого из своих детей, но чаще старших, и на простом понятном языке рассказывал им подлинную историю крушения своих иллюзий. В этом свете Луи и умница Эрни, который все подмечал, но держал язык за зубами, словно являлись зрителями некоего необычного ярмарочного представления о Панче и Джуди: неузнаваемые Сэмы и Хенни двигались в ящике времени c занавесочками, которые то поднимались, то опускались.

– Вечером того дня, когда мы поженились, я понял, что обречен на несчастье!

– Я не хотела выходить за него, он умолял меня на коленях!

– Мы еще трех дней не были женаты, а она уже начала мне лгать!

– Мы и недели не прожили вместе, а я уже хотела вернуться домой!

– О Луи, я думал, что буду жить в раю, но моя жизнь – сущий ад!

– Но он по рукам и ногам связал меня своим отродьем, чтобы я не ушла от него.

Дети пытались осмыслить пагубную значимость этих фраз, которые были сформулированы в горниле мертвого прошлого и теперь тупой холодной тяжестью обрушивались на их головы. Почему с родительского Олимпа на них сыпались эти откровения? Луи силилась на основе этих заявлений составить некую цельную картину; Эрни пришел к выводу, что взрослые – существа неразумные.

На одиннадцатый день рождения Луизы, в феврале, Хенни подарила падчерице старую серебряную сетчатую сумочку, о которой та мечтала много лет. Луи захлестнули любовь и благодарность к мачехе, тем более что Сэм не взял на себя труд подойти к выбору подарка с выдумкой и вручил дочери обычную чистую тетрадку, которая нужна была ей для школы. Луи это навело на определенные мысли, и с тех пор она нередко задумывалась о том, что Хенни, возможно, не так уж и виновата перед Сэмом и в ее защиту есть что сказать. Всегда ли она лгала, когда жаловалась на страдания и несчастья и пыталась закатить скандал, обвиняя мужа в интрижках и бытовых преступлениях? В глазах Луи Хенни из полусумасшедшей тиранши, одолеваемой расстройствами и приступами помешательства, с которыми по силам справиться лишь суровой мускулистой медсестре, из истерички, никчемной капризной светской девицы, которую Сэм надеялся перевоспитать, несмотря на ее враждебность и такие дурные привычки, как пристрастие к карточным играм, алкоголю и табаку, постепенно превращалась в существо из плоти и крови, почти такое же, как сама Луиза, непослушная девочка-бунтарка, заслуживающая порицания. Пару раз, слушая ругань мачехи, Луи (хоть она и дрожала, горько плача) сумела понять, что вспышки гнева Хенни происходят от какой-то болезни, связанной с нервами, или от того, что у нее холодные руки и ноги, или от копящихся неоплаченных счетов, или от шумного веселья, которое Сэм вечно затевал с детьми, и от его неиссякаемых пафосных речей во славу человечества.

Луи шел двенадцатый год, она заметно повзрослела, уже была маленькой женщиной, но Сэм не подозревал о переменах, что происходили в дочери. Он продолжал поверять ей свои беды, плакаться на ее маленькой груди. А вот Хенни, существо с потрясающе развитой интуицией, мятежница со стажем, почти сразу узрела в Луи сподвижницу. Нет, даже не так. Хенни была из тех женщин, которые втайне симпатизируют всем женщинам, выступающим против власти мужчин. Быть придатком мужчины, пользующегося всеми преимуществами, отвратительная участь для женщины. Мачеха не делала ничего экстраординарного, чтобы завоевать расположение падчерицы: она оставила позади слишком много, ушла слишком далеко на своем пути, и потому ее не заботило даже мнение тех, кто был плоть от плоти ее самой. Однако теперь казалось, что в доме витает непреоборимый дух женской солидарности. Он был как невидимый зверек, которого можно лишь учуять. Затаился в одном из уголков дома, в котором разыгрывалась незримо и громогласно ужасающая, остервенелая драма. Сэм обожал Дарвина, но не умел распознавать невидимых зверьков. Противостоя ему, мачеха и падчерица невольно стали союзницами. Их интуиции объединились, порождая новое детище, которое обретало телесное начало, костную структуру, сердце и мозг, наполнялось кровью. Это существо, формировавшееся в противовес кипучему великодушному красноречивому доброхоту, было ершистым, мерзким, вонючим, как гиена. Оно ненавидело женщину, что была скована детьми и жила в доме-тюрьме – бледная тень на фоне шумного говорливого тюремщика, придумывающего прозвища детям. Теперь, бывало, на губах Хенни появлялась коварная улыбка, когда она слышала, как та блеклая тварь, тупорылая дочь Сэма противопоставляет его живости свое ослиное упрямство, проявляет бессмысленное необъяснимое непослушание. У Сэма были свои способы борьбы со строптивостью дочери, но у Хенни его потуги вызывали лишь жалость. Он выводил Луи во двор, зачастую ставил на обозрение всей улицы, чтобы «придать своему уроку общественное звучание», и говорил выразительным надменным тоном: