Тряхнув головой, она исчезла за дверью. Остальные молча воздавали благодарственную молитву.

– Ну а теперь, мальчики и девочки, давайте споем, – вкрадчивым голосом сказал Сэм и пропел первые ноты. Дети мгновенно подхватили пение отца:

– Сэмми-и! – внезапно вторгся в их пение дрожащий голосок с улицы.

Близняшки и Томми сорвались со своих мест и помчались на заднюю веранду, за ними сразу последовал и отец.

С веранды они выглянули на идущую под уклон 34-ю улицу, которой почти не было видно из-за деревьев и кустов. Через дорогу наискось от нижнего забора теснились дома Резервуар-роуд, в которых жили некоторые из их друзей и соседей – удивительное собрание человеческих особей, волею судьбы оказавшихся в одном человеческом улье. Наблюдательный Сэм, умевший быстро подмечать чужие изъяны и несовершенства, знал их как облупленных, хотя его общение с ними обычно ограничивалось приветствиями «Доброе утро!» и «Добрый вечер!» на пути к трамваю на Висконсин-авеню. «Как же смеялся весь караван-сарай над их недостатками и глупостями», – говорила Бонни. Все они, по мнению Поллитов, были чудаковатые, слегка помешанные, злонамеренные, невежественные, суеверные, жадные, – в общем, форменные придурки. Однако их отпрыски, как считали дети Сэма, были заурядными дружелюбными созданиями, да и сам Сэм старался завлечь маленьких мальчиков и девочек в Тохога-Хаус. Девочки-малышки нравились ему больше, чем школьницы.

Нередко можно было видеть, как из окон мансарды он украдкой оглядывает улицы в надежде узреть кого-нибудь из соседских малышей, идущих в Райский сад – Тохога-Хаус или со страхом рассматривающих отвесные стены дома Поллитов, огромные деревья с птичьими гнездами на их участке и высокие живые изгороди. Порой ребенок едва заметно улыбался или даже махал тоненькой, будто щупальце актинии, ручкой, когда замечал среди птичек и листвы яркую соломенную шевелюру Сэма. И тогда он расплывался в улыбке, его раздувало от радости, если он видел, как малыши с опаской и восторгом таращатся на его большой дом. В последнее время он подумывал переименовать свой дом в особняк. Благодаря своим чудаковатым соседям (у которых жилища были меньше) и их детям, благоговевшим перед Тохога-Хаусом, Сэм любил свой дом еще больше. Ведь он был из тех осторожных, боязливых людей, которые хорошо помнят менее благополучные времена и твердо намерены ни за что не допустить возврата к былому. Некогда он снимал маленькую каморку, куда никогда не заглядывало солнце, в ветхом домишке, построенном в псевдотюдоровском стиле. Этот дом, принадлежавший его брату, располагался в комплексе ленточной застройки в Дандоке, неподалеку от верфей, где брат работал маляром; но даже эта каморка стала для Сэма шагом вверх по сравнению с домом его отца. Тохога-Хаус, который, немного подкрасив, Сэм теперь хотел переименовать в особняк (за него он платил тестю всего пятьдесят долларов в месяц, включая налоги), по-прежнему доставлял ему радость, столь огромную, что он готов был забыть мрачные дни своего супружества, угрозы Хенни убить детей, покончить с собой, поджечь дом. Ведь по природе своей Сэм был человеком жизнерадостным, симпатичным, великодушным и отзывчивым. Он был не способен на бесчестный поступок, что непременно испортило бы ему жизнь, не вынашивал злых помыслов, опасаясь неприятных последствий, не предавался печали или унынию, и даже трагедия не могла прокрасться в его сердце. От такого он бы заболел или сошел с ума, а Сэм был поборником физического и психического здоровья, ратовал за успех и любовь к людям.

Малыш Сэм с малюткой Роджером Уайтом обсуждали игрушечный грузовик Поллитов. Сэм сам его смастерил и дал ему название Лейкосома.

– Уайти! Уайти! – слащавым, зазывным тоном окликнул он соседского мальчика. – Давай заходи к нам, и я разрешу покататься на моем грузовике. – Уайти хихикнул. – Это моя машина, – продолжал соблазнять малыша Сэм, – ты должен спросить у меня разрешения. Правда, мальчики?

Эта комедия продолжалась при довольно вялой поддержке со стороны детей Поллитов. Сэм настойчиво завлекал грузовиком маленького Роджера, даже упомянул зачем-то козла Уайтов, который как-то забрел к ним в сад и съел сон-траву. Отец явно валял дурака, но дети относились к этому великодушно: пусть развлекается. Вскоре Уайти удалось заманить к крыльцу, посулив ему стакан апельсинового сока. Все уселись рядком на самодельной скамейке у стены дома.

– Ну вот, теперь у меня пятеро сыновей, – сказал Сэм, – надо завести еще пятерых. – Его сыновья смущенно заулыбались.

– У, папа, – с беспокойством пробормотала Эви. – Это слишком много: на всех еды не хватит.

– Десятерых сыновей я прокормлю. Сами будем выращивать продукты питания. Мы раздадим нашу землю в аренду, по грядке на человека, сами будем выращивать хлеб, овощи и все прочее. Найму еще нескольких женщин, будем печь собственный хлеб и все остальное. Как думаешь, Уайти?

– Конечно, а еще можно вырастить коров и получать молоко, – возбужденно ответил Уайти. Сэм был польщен.

– Хотел бы я иметь сто сыновей и дочерей, – не менее взволнованно продолжал Сэм, – тогда мне совсем не пришлось бы работать. Вы, детишки, работали бы за меня. Для мальчиков я организовал бы лагерь Гражданского корпуса охраны природы, а для девочек – колонию по пошиву одежды. А маме, папе и Бонни работы не останется. Да, мормины [мормоны] правильно придумали: пятьдесят женщин с детьми на одного мужчину, и ему самому можно не работать. – Он озорно улыбнулся Луизе, наблюдавшей за ними из окна кухни.

– Мой папа уезжает в Манилу и Малайю, – доложил Малыш Сэм маленькому гостю.

Дети загомонили, обсуждая, как он будет путешествовать – поедет на автобусе, поплывет на корабле или полетит на самолете. Сэм дал им немного поспорить, а затем стал излагать подробности, с мечтательностью во взоре увлеченно описывая предстоящее путешествие по суше и по морю, общение с представителями разных народов. И дети вместе с ним уносились в неведомые дали, слушали его, раскрыв рты, с затуманенными глазами, а он самозабвенно вещал:

– …начинают сбываться мои самые сокровенные мечты, исполняется одно из моих самых страстных желаний. Лулу о нем знает, и Эрни тоже. Я стремлюсь максимально познать ближнего своего – однажды и вам это предстоит, и малышу Уайти, быть может, тоже, – проникнуть в сердца людей чернокожих, смуглых, желтых, с татуировками. Ибо я верю, что в существе своем они все одинаковы, все хорошие люди; что рано или поздно с помощью более развитых собратьев они объединятся во всемирное сообщество, в котором все различия, связанные с гражданством, верой и образованием, будут уважаться и постепенно стираться, и в результате возникнет единая для всех религия – мир во всем мире, всемирная любовь, всеобщее взаимопонимание. И религия эта будет зиждиться на науке и соответствующем воспитании даже самых негодных и скверных индивидов. Речь не о нынешних идеях коммунизма; коммунизм – политическая доктрина, проповедующая – не ненависть, нет, я бы так не сказал, – но войну, классовую войну, как ни ужасно это произносить. Сторонники этой доктрины заблуждаются, но действуют они, несомненно, из лучших побуждений; я знаком с некоторыми из них, и это очень хорошие люди, хоть и не способны быть лидерами в силу того, что им чуждо такое понятие, как любовь к человеку. Коммунизм – это, скажем так, доктрина заблуждения, а заблуждение не основано на науке. Для каждого человека он сам важнее всего остального, но мы являемся лишь особями определенного биологического вида. И мы должны заботиться о сохранении своего вида. Мы – не животные: особи одного вида не должны воевать с особями других видов до полного взаимного уничтожения. Мы – люди, мы должны сплотиться ради благополучия нашего рода, ради сохранения естественного порядка вещей, так сказать. – Сэм широко улыбнулся, будто выступал на публичном мероприятии.