Стрелки будильника показывали шесть тридцать. Сэм принялся тихо насвистывать сквозь зубы мелодию:

Он умолк, замер в ожидании. Из комнаты двойняшек донеслось бормотание. Мальчики ворочались, не желая отрывать головы от подушек, и затыкали уши. Сверху его пение подхватил Эрни:

Послышался шум скользящих ног, словно рыбешка извивалась на лестнице: это четырехлетний Томми спешил в спальню матери.

– Тише! Тише! Рано еще! – сонно откликнулась со своей кровати Луиза, спавшая в комнате напротив гостиной.

Сэм немного подождал, размышляя: «Кого разбудить: близнецов или мою черноглазку?» Из всех своих маленьких привязанностей он больше всего был уверен в Эвелин. Чудаковатая крошка, его любимица, в свои восемь лет она никогда не капризничала и заливисто смеялась, если он улыбался ей, или сникала и плакала, когда ловила на себе его сердитый взгляд. Сэм называл ее Леди-Малюткой.

– Леди-Малютка! – начал он. – Леди-Малютка, подъем, подъем!

– Да тише ты! – крикнула Луиза, в комнате которой спала Эвелин. Сама девочка не отозвалась.

– Леди-Малютка, ты проснулась или все еще нежишься в объятиях Морфея?

Его вопрос остался без ответа, но, судя по едва уловимому шуму возни, все в доме уже проснулись и прислушивались. В комнате его жены на нижнем этаже раздалось восклицание. Генриетта, как и сам Сэм, давно не спала – вязала, читала, ждала завтрака.

– Леди, Леди, вставай, уважь своего бедняжку Сэма.

Эвелин рассмеялась.

– Вставай, Леди, вставай, – не унимался Сэм, прекрасно расслышав ее смех. – Причеши меня скорей. Вставай, причеши, причеши меня скорей. Вставай, Гаичка. Гаичка, вста-вай.

Его пронизанный томлением голос упал до самой низкой чарующей ноты. Эви хихикнула – одновременно недоверчиво и радостно. У нее было много уменьшительно-ласковых имен, таких как Гаичка (буроголовая синица) или Орешек (домовый крапивник). Их придумывал Сэм, давая ей прозвища в честь милых пташек и зверушек. Сол, более уравновешенный из близнецов, позвал Эвелин; Малыш Сэм, вылитый отец, крикнул, что он проснулся. Их мать в своей комнате снова заворчала. Довольный Сэм захныкал:

– Леди не идет почесать мне голову. Леди не любит своего бедного папочку.

Эви соскочила с кровати и кинулась в комнату отца. В дверях она захихикала, прикрывая темный рот пухлыми смуглыми ладонями с растопыренными пальцами. А взгляд ее так и шнырял по комнате.

– Папуся, я сразу тебя услышала.

– Иди, иди сюда, – взмолился Сэм, млея от переполнявшей его любви к дочери. Она запрыгнула к нему на кровать, уселась на подушке у него за головой и принялась массировать ее, теребя его густые шелковистые волосы. Сэм закрыл глаза от наслаждения.

– Лулу уже встала? – поинтересовался он тихим голосом, вкладывая в свой вопрос скрытый смысл.

– Нет, папуся.

Сэм просвистел по восходящей хроматическую гамму, имитируя свист Луизы, и затем эту же гамму просвистел по нисходящей, как обычно свистел Эрнест.

– Она спит, папуся, – урезонила его Эви, подражая матери. – Не трогай ее. Ей нужно выспаться.

Но Сэм, пропустив ее слова мимо ушей, продолжал звать старшую дочь елейным поддразнивающим тоном:

– Лулалу! Лу-ла-лу! Лузи! Чай!

Луиза хоть и не отвечала, но уже в этот самый момент бесшумно вставала с кровати и слышала, как отец подначивал Эви:

– Давай, Леди, ну-ка скажи: Лузи.

– Нет, папуся, ей не нравится, когда ее так называют.

– А ты позови! Что я тебе горовю (говорю)?!

– Нет, папуся, Она услышит.

– Лу-у-узи! Лузи! Чай-яй-яй!

Краем глаза Эвелин заметила, как Луиза промелькнула на лестничной площадке и побежала вниз по ступенькам.

– Она встала, она встала, – пропела Эви увещевающим тоном.

– Это воскресенье – день веселья долго к нам добиралось,– тихо заговорил Сэм.– Весь вчерашний день и всю ночь. От Тихого океана, Пекина и Гималаев, от рыболовецких угодий древнего племени лени ленапе[4] и глубин утонувшей Саскуэханны[5]. Летело над поздними соснами, увязшими в торфянике, и лилейными прудами Анакостии[6], мимо обнесенных лесами мраморных и обшитых досками сооружений, надвигалось с северо-востока и северо-запада, через Вашингтон-Серкл, Тракстон-Серкл и Шеридан-Серкл, оседая в Рок-Крик и на округлых плечах нашего Джорджтауна. И что оно видит на середине склона? На нем сегодня утром, как и каждое утро, стоит Тохога-Хаус, маленькая хижина Гулливера Сэма и его семейства Лилипутов Поллитов, в которой живут сам Гулливер Сэм, миссис Гулливер Хенни, Печальная Луиза с несклоненной, хоть и окровавленной головой, Эрнест-счетовод, Леди-Малютка… – Эви рассмеялась, – близнецы Сол и Сэм, Томас-фантазер, все лучезарные души, которых оно спешит навестить.

– Оно не к нам спешит, – возразила Эви.

– Увы, не к нам. Оно вполне могло бы обойтись без нас, – согласился Сэм, открывая глаза. – Где моя красная книжка? – Его прикроватная тумбочка была завалена брошюрами Фонда Карнеги, научными изданиями и проспектами гуманитарных организаций. Сверху лежали три журнала. Сэм взял один, раскрытый на определенной странице, и приставил указательный палец к фото симпатичной серьезной женщины над заголовком. – Я тут прочитал чудесную исто-о-рию, Леди-Малютка, – сообщил он, – о чудесной женщине и чудесной маленькой девочке. Очень милая история. Твой бедняжка Сэм даже прослезился.

– Очень грустная история, да, папуся?

– Грустная и радостная. Как и все в нашей глупой забавной человеческой жизни. Но кончается эта история хорошо, потому что они, при всей их несговорчивости и слепоте, по сути своей хорошие люди. На самом деле их связывает взаимная любовь, хоть временами они готовы прямо-таки выцарапать друг другу глаза, но потом понимают, что вовсе не ненавидят друг друга так, как им казалось. Люди они такие, мой маленький Орешек. Люби людей, маленькая Черноглазка, всегда люби людей, и ты будешь счастлива. Более того – и это главное – своей любовью ты будешь творить добро.

– Папуся, – нерешительно начала Эви, – а можно Изабель к нам сегодня придет?

– Может, и можно, – ответил Сэм. – О, чмок, чмок! – Он поцеловал девушку, рекламирующую корсеты. – Я женюсь на ней! Привет, красавица. А эта девушка со спагетти! Посмотри какая… чмок, чмок, чмок! Я ее обожаю. На ней я тоже женюсь. Чмок!

А вот эта, с майонезом, смотри какая. Чмок! Сногсшибательная красотка. Чмок!

– Папуся, ты вон ту пропустил.

– Ну уж нет! Страхолюдина, каких свет не видывал. Нет, нет, нет, мэм. Я люблю женщин, но только красивых. А на эту взгляни! Святой Мафусаил! Видать, у него тогда теща гостила. Эта ночью и сову напугает на Медвежьей горе. Вопрос лишь в том, что сова увидит. Чмок! О еноты и гремучие змеи! Эта вышибла мне глаза! У меня теперь один остался. Невыносимо. Я должен сразу жениться на ней, чтобы вернуть себе свой глаз!

Эви хохотала, ежась от удовольствия. Близнецы и Эрнест прибежали в комнату, столпились у кровати, тянули шеи, заглядывая в журнал и приговаривая:

– О, только не эта. Фу, уродина.

– А эта – персик, – сказал Эрнест. Ему было почти десять лет.

– Да, эта – красотка. Нектаринчик. Она – моя, – заявил Сэм. Он несколько раз поцеловал «звезду» коктейльной вечеринки. – Молодая, сочная, как зрелый помидорчик, – озорно продолжал Сэм, улыбаясь сыновьям, в то время как Эви внимательно разглядывала изображение. – Чмок! Ах, какая маленькая уточка. На вид капризуля, но на самом деле хорошая девочка.