— Им там, наверху, дышать нечем, — продолжала Рокси с практичным, почти бытовым спокойствием. — Воздух разреженный. Поэтому помимо кислорода для пилотов — целая система баллонов для движков. Чтобы горело. А топливо… — она хмыкнула. — Наш местный коктейль. Бензин, спирт, ацетон. Горит жарко, а возни немного. Дешёво и сердито.

Она говорила о стратосфере, о ледяном вакууме на грани космоса, как о соседнем цехе. Не «поразительные инженерные решения», а «возни немного». Это снова выбивало Бекки из колеи. В её мире каждое такое решение было бы озарением, триумфом расчёта над стихией. Здесь — это была просто ещё одна деталь рецепта. Ещё один выверенный поколениями шаг.

Её глаза опустились к брюху самолёта. Там, под чёрным, проглатывающим свет брюхом, ютились сферические выпуклости — те самые оптические турели «Гермес». Тысячи линз за толстыми стёклами, тысячи шестерёнок, готовых повернуть их с микронной точностью. Аналоговый баллистический компьютер. Механический мозг, который будет наводить ракеты без единого чипа. Рядом, на низких лафетах, лежали те самые ракеты и бомбы — длинные, стреловидные, с закруглёнными носами и аккуратными стабилизаторами. Их формы говорили не об аэродинамическом совершенстве её мира, а о чём-то ином: о надёжности. О том, чтобы не сломаться в полёте. Чтобы долететь.

«Они не знают, почему это работает. Они знают, что это работает», — эхо её собственной недавней мысли прозвучало в голове.

И вдруг метафора «орла» показалась ей наивной, приглаженной. Нет. Орёл парит в потоках, он часть неба. Эта машина была чужаком в своей собственной стихии. Хищником, пришедшим извне. Её среда — не небо, а безвоздушный холод, чёрная пустота, где нет жизни. Она не парила. Она патрулировала. Выслеживала.

Чёрная полярная акула, — подумала Бекки, и образ встал перед глазами во всей своей леденящей завершённости. Акула, созданная для вечной ночи и ледяных глубин. Слепая, но чувствующая малейшую вибрацию. Холоднокровная, идеально эффективная. Совершенный убийца, рождённый не эволюцией, но упрямым, слепым человеческим гением, который методом тысяч проб и ошибок научился строить непостижимое.

Она почувствовала, как по спине пробежал холодок, несмотря на июльский зной. Это был не страх. Это было признание. Признание мощи этого иного пути. В нём не было изящества её теорем, но была тяжелая, грубая красота выкованной вручную вещи, которая просто была и делала то, для чего была создана.

— А тот, — голос Рокси вернул её на землю, — тот просто грузовик. Летающий склад. Пойдём, посмотрим.

Рокси кивнула в сторону Кондора, того самого летающего кита, и потянула её за собой. Бекки на миг задержала взгляд на матово-чёрном боку Аквилы, на этой акуле для чёрного неба. Детское чувство чуда не исчезло. Оно трансформировалось. Стало сложнее, темнее. Но от этого — лишь острее.

Она сделала шаг за Рокси, и её тень на секунду слилась с тенью крыла-трубы. Казалось, чёрная древесина на миг вобрала её в себя, как вбирала свет. Она шла, а в уме уже складывались не интегралы, а странные, новые связи: разрежённый воздух, спирто-ацетоновое пламя, холодная струя из трубы, линзы, ловящие далёкий свет цели. Это был не расчёт. Это была карта иного мира. И она, Бекки, начала её медленно читать.

Кондор заслонил собой полнеба. Бекки задрала голову, и всё детское воспоминание о высоких соснах растворилось перед этим рукотворным утёсом. Восемьдесят метров в размахе — цифра из описания Саманты была лишь сухой абстракцией. Реальность же била в подкорку первобытным, подавляющим ощущением масштаба. Длина корпуса, превосходящая олимпийский бассейн. Выкрашенный в матово-серебристый, он всё же выдавал своё происхождение: на стыках панелей, в местах мелких сколов краски, проступала теплая, медово-желтая текстура древесины. Гигант был сколочен из дерева. Этот факт, который она уже знала умом, теперь врезался в сознание с силой откровения.

Винты. Каждый — не лопасть, а целая архитектурная форма, выточенная из тёмного, почти чёрного композита, усиленного прожилками железного дерева. Они возвышались, как колонны древнего храма, каждая — вровень с двухэтажным домом. Они приводились в действие восемью огромными двигателями две тонны весом каждый, а каждый из двигатеое состоял из пяти автономных кластеров: пять V8, спаянных вместе, чтобы если один отказал, другие работали дальше. В общей сложности они выдавали 80 тысяч лошадиных сил.

Бекки представила, как винты Кондора, медленно начиная вращение, превращаются в прозрачные, неистово гудящие диски, способные тянуть в небо эти двести двадцать тонн.

— Двадцать две тысячи километров, — прошептала она, повторяя цифру, как заклинание. Расстояние больше половины окружности Земли. С двадцатью тоннами бомб на борту. Её мысленный взгляд невольно нарисовал маршрут на карте мира, зловещую дугу, способную достать куда угодно. «Лучше не думать, на кого они упадут», — мелькнуло у неё, и она отогнала эту мысль, холодную и неумолимую.

Рокси, стоя рядом, курила, изучая гиганта оценивающим, почти родственным взглядом механика.

— Красавец, ага. Символ мощи. Наши, — она кивком обозначила окружающих американцев, — слюной исходят. Такое шоу — редкая удача. Кондор-то обычно у себя дома кружит, янки его вживую редко лицезреют. Честь нам оказали. Или, — она хмыкнула, — просто щеголяют.

Взгляд Бекки скользнул в сторону. Рядом с левиафаном, у его шасси (Рокси отметила почти четврёхметновые колёса из цельной резины без всякого наполнителя), размером с небольшой коттедж, стояли другие самолёты. Они казались игрушечными, почти нелепыми в своём миниатюрном изяществе. Изящные, стремительные формы, напоминающие МиГи или «Сейбры» её мира.

Внимание Бекки привлёк один из самолётов: совсем небольшой истребитель с двумя псевдореактивными двигателями. Как на Аквиле, но намного меньше. И двигатели стояли не в крыльях, а сзади.

— Colombe, — прочитала надпись на стенде рядом Бекки. — Голубь.

— Ирония, да? — Рокси проследила за её взглядом. — Голубок. Только на своих крыльях из стеклопластика он несёт совсем не мир, а тонну ракет. Убийца авианосцев.

Она затянулась и рассказывала уже не для галочки, а с неподдельным, профессиональным интересом.

— Три тонны весом. Летит как чайка, в пяти-десяти метрах от воды. Иногда шасси касаются волн. Радары его не видят — форма и материал. Подкрадывается к кораблю на сорок километров — в море, в ясную погоду, это как на ладони. Плюх — выпускает ракету по боку этой железной махине. А потом… — Рокси сделала жест, похожий на рывок. — Включает ускорители. Твердотопливные. И на секунду становится не голубем, а пулей. Тысяча сто километров в час. На восемьдесят километров. Пока там офонаревшие зенитчики глаза протирают, он уже за горизонтом.

Бекки смотрела на крошечные, почти невесомые машины. В её мире удар по авианосцу был бы сложнейшей операцией с участием гиперзвуковых ракет, спутникового целеуказания, электронной борьбы. Здесь же всё сводилось к примитивной, жестокой изобретательности: подкрасться, как пиратская шлюпка, выстрелить почти в упор и сбежать на адреналиновом всплеске скорости. Это было одновременно архаично и чертовски эффективно. Её разум, искавший сложных систем, спотыкался об эту простую, звериную логику.

И в этот момент мир взорвался.

Сначала — вибрация. Не рокот, а низкочастотный гул, исходящий из земли, входящий в кости через подошвы. Потом — звук. Нет, не звук. Это был вой. Первобытный, разрывающий ткань реальности рёв, в котором слились ярость медного горна и скрежет разрываемого титана. Он не просто бил по ушам — он давил на грудную клетку, вытесняя воздух, сотрясал внутренности.

Бекки инстинктивно вжала голову в плечи, глаза зажмурились от физической боли. Толпа вокруг ахнула, но её крики растворились, стали неслышными щепками в этом урагане из шума.

Она заставила себя открыть глаза.

Чёрная Аквила, та самая полярная акула, уже оторвалась от земли. Но не так, как взлетают самолёты в её мире — не с нарастающим, мощным ускорением. Это был взрывной, почти вертикальный подъём. Четыре псевдореактивных трубы изрыгали не пламя, а искажённую, дрожащую струю раскалённого воздуха. Вой исходил оттуда — от восьми одновременно срывающихся с места винтов в каждой трубе, рвущих сонный июльский воздух.