Когда деревья были выше
Июль в Нью-Йорке параллельного мира был не жарой, а наказанием. Воздух густел в кирпичных колодцах между тенементами, пропитывался сладковатой гарью и запахом пережаренного масла, становился вязким, как сироп. Бекки, стоя у открытого окна их комнаты, чувствовала, как капли пота медленно скатываются по позвоночнику. Её тело, когда-то привыкшее к кондиционированным аудиториям и стерильным спортзалам, теперь мучительно переносило это пекло.
— Надевай что-нибудь яркое, — бросила Рокси, роясь в груде одежды на венском стуле. — Сегодня не лаборатория, сегодня шоу. Нужно соответствовать.
— Какое шоу? — тупо переспросила Бекки, её мысли плыли в дымке от жары.
— Авиашоу. Всего в четырёх часах езды. Организует наше дорогое правительство совместно с посольством Мексики. Ну и военные, конечно, подключатся. Будут показывать новейшие образцы. — Рокси вытащила из кучи кислотно-зелёный топ с принтом черепа и натянула его поверх головы. — Саманта достала билеты. Говорит, стоит посмотреть.
Мысль о поездке куда-либо, особенно в такую духоту, вызывала у Бекки тихий ужас. Но призрак чёрно-белого будущего, нарисованный местным врачом, всё ещё маячил где-то на задворках сознания. «Нужно видеть цвет», — напомнила она себе. Да и пребывание в четырёх стенах, пропахших табаком и старыми пирожными, уже начинало сводить с ума.
Автобус на автовокзале был похож на огромного, неуклюжего жука. Его корпус, слегка просвечивающий на солнце, был сделан из стеклопластика болотного цвета, надетого, как скорлупа, на массивную деревянную раму. Бекки, поднимаясь по шатким ступенькам, услышала знакомый, низкий рокот. Дизельный двигатель, расположенный прямо под полом салона, не просто шумел — он дрожал, передавая каждой детали корпуса грубую, неостанавливающуюся вибрацию. Кондиционера, разумеется, не было. Вместо него в потолке зияли люки, а окна опускались вниз, превращая салон в аэродинамическую трубу.
Они сели на разбитое сиденье с поролоном, лезущим из дыр. Рокси сразу уткнулась в смартфон, игнорируя окружающий ад. Бекки же не могла отвлечься. Жара внутри автобуса казалась плотнее, гуще, чем на улице. Она была другой — лишённой свежести, насыщенной запахами солярки, пота, дешёвого парфюма и пыли с пола. Бекки прижалась лбом к горячему стеклу приоткрытого окна. Врывающийся поток воздуха не охлаждал, а лишь хлестал разогретое лицо горячим ветром. В висках застучало — тупая, нарастающая боль, которую не получалось игнорировать. Ей казалось, что в её старом мире, мире MIT, июль никогда не был таким беспощадным. Там жара была явлением атмосферным, а не экзистенциальным.
Автобус, рыча и подпрыгивая на колдобинах, выбрался на окраину города, а затем — на пыльное шоссе. Бекки закрыла глаза, пытаясь перетерпеть головную боль и тошноту. Мысли путались: обрывки формул, которые уже не складывались в целое, и назойливый рёв двигателя, заполнявший всё пространство.
Автобус ехал долго, медленно, с трудом преодолевая каждую кочку на грунтово-гравийной дороге. Да окнами мелькала какая-то особо хищная для этих широт, неестественно зелёная растительность. Бекки апала ни то в сон, ни то в какую-то прострацию.
— Смотри, — вдруг ткнул её локоть Рокси.
Бекки открыла глаза. Автобус сбавил ход, сворачивая на широкую грунтовую дорогу. А вдалеке, за изгородью из колючей проволоки, открылась изумрудная равнина летного поля. И на ней, застывшие в ожидании, стояли гиганты.
Бекки замерла, забыв о жаре и головной боли.
Они были невероятных размеров. Один, стройный, с длинным острым носом и изящно изогнутыми крыльями, напоминал хищную птицу, присевшую отдохнуть. Другой — настоящий летающий кит, с необъятным размахом крыльев и восемью винтами, похожими на спиральные раковины. Аквила и Кондор. Слова Саманты, её восторженные рассказы, ожили перед глазами. Но никакое описание не могло передать реального масштаба.
И самое потрясающее — их поверхность. С этого расстояния, в слепящем июльском солнце, она сверкала и переливалась, как полированный металл. Чистые, плавные линии, обтекаемые формы, стыки панелей — всё кричало о высоких технологиях, о высочайшей инженерии. Бекки, знакомая с авиастроением своего мира, без колебаний определила бы материал как композит на основе алюминия или титана. Совершенно невозможно было представить, что эта монументальная, футуристическая красота сделана… из дерева. Из прессованной муки, целлюлозы и стальных нитей.
Автобус, громко выпуская воздух из тормозов, остановился на краю поля. Толпа — студенты в кислотных худи, семьи с детьми, парочки в потрёпанной коже — повалила наружу. Бекки выбралась следом за Рокси, и её обдало новой волной тепла, но теперь оно было сухим и пахло скошенной травой, асфальтом и… чем-то сладковато-смолистым. Запахом нагретого дерева и лака.
Она стояла, запрокинув голову, и не могла оторвать глаз от самолётов. Рядом с ними суетились люди в комбинезонах, подкатывали тележки с инструментом, но это не уменьшало впечатления. Это была не выставка хрупких макетов. Это была демонстрация грубой, осязаемой силы, достигнутой не расчётами, а тысячами проб, рецептами и руками, которые помнили движение лучше, чем ум помнил теоремы.
— Ну что, ботаничка, впечатляет? — Рокси вынула пачку сигарет, прикурила. В её голосе не было сарказма, лишь лёгкое, профессиональное любопытство. Она смотрела на Кондора не как на чудо, а как на сложный механизм, в котором можно было разобрать каждый узел. — Говорят, на том, что справа, ремни в полёте меняют. Механик по специальному прохожу внутрь крыла ползёт. Представляешь? На высоте, в мороз.
Бекки не ответила. Она просто смотрела. На полированные, отливающие золотом и серебром поверхности, за которыми скрывалась «золотая древесина». На винты, каждый размером с грузовик. На оптические «глаза» систем наведения, торчащие из брюха Аквилы. Её старый мир, мир строгих доказательств и фундаментальных законов, окончательно рассыпался где-то там, в раскалённом салоне автобуса. Перед ней стояла иная истина. Грубая, причудливая, невероятно прочная. И, как ни странно, в своём гигантском, деревянном величии — по-своему прекрасная.
Вдалеке, на взлётной полосе, заревел двигатель. Первая машина, изящная Аквила, начала медленный разбег. Бекки прикрыла глаза от солнца, и в этот момент сквозь остатки головной боли прорвалось новое, незнакомое чувство. Не тоска по утраченному. Не вина. А щемящий, неудобный, непреодолимый интерес.
Воспоминание нахлынуло внезапно и ясно, разрезая дымку головной боли и посторонний гул. Не формулы, не белые доски. А запах — хвои, нагретой солнцем, и влажной земли после дождя. И ощущение: она, маленькая, запрокидывает голову, глядя вверх, на вершины сосен, которые кажутся упирающимися в самое небо. Мир тогда был полон неразгаданных, тихих чудес: форма облака, узор коры, жужжание шмеля. В нём была тайна, не требовавшая доказательств. Она просто была.
И теперь, глядя на чёрного гиганта, нос к носу с ним на изумрудной траве, она поймала отголосок того же чувства. Бездонного, почти детского изумления.
Аквила стояла, словно вырезанная из куска антиматерии, из самой тьмы. Это не был цвет — это было поглощение света. Матово-чёрная поверхность, настолько глубокая, что глаз не мог зацепиться за блик, скользил и тонул. Он напоминал U-2 — тот же изящный, тоскующий профиль птицы-одиночки, — но увеличенный до гротескных, титанических масштабов. Пассажирский «Боинг» казался бы рядом приземистым увальнем. Эта машина была создана не для людей. Она была создана для пустоты.
Рокси, прислонившись к ограждению, выпустила струйку дыма в сторону крыла.
— Красава, да? Чёрный — не для красоты. На двадцатке километров небо — не синее. Оно чёрное. Холодное и чёрное. Там она и живёт. Радары её не видят. Инфракрасники — тоже. Двигатели холодные, выхлоп почти ледяной. Призрак.
Бекки молчала, впитывая слова. Её взгляд скользил по интегральным линиям крыла, к четырём огромным, утопленным в него гондолам. Это не были привычные турбореактивные сопла. Это были трубы — мощные раструбы спереди, плавно сужающиеся к хвосту. Как горны гигантского органа, вмурованные в дерево и композит. Заглянув в ближайший раструб, она увидела сложную, гипнотизирующую конструкцию: восемь толкающих винтов, расположенных поочередно внутри трубы. Они должны были вращаться, создавая единый, холодный поток воздуха, выталкиваемый с чудовищной силой. «Псевдореактивный», — вспомнила она термин Саманты. Поэтично и страшно.
