Горло сжимает невидимая рука, в нём застряло много слов, которые могут вырваться и нанести удар. Слово ведь сильнее, чем физическое воздействие. Словом можно убить, покалечить без контакта, причинить невосполнимый урон.

Итак уже наговорил лишнего, а это ни к чему. Старик прекрасно знает, как я к нему отношусь. Лучшее оружие в моём случае – игнор, а вместо гнева – одиночество. Он заслуживает забвения от последнего близкого человека. Кроме меня у него никого нет, так пусть знает, что и меня у него нет тоже.

Ругаю себя за несдержанность, за выплеснутые эмоции. Отворачиваюсь, чтобы уйти.

– Матвей! Матвей! Подожди! – старик за моей спиной будто очнулся. – Матвей! Стой!

Последнее слово обрывается хлопком двери.

Я сбегаю по лестнице, когда слышу страшный грохот в спальне наверху.

Дышу, сжимаю руки в кулаки.

Уйти? Остаться? Уйти? Остаться? Уйти? Остаться? Вечная дилемма.

Чёрт с ним!

Возвращаюсь.

Отец лежит на полу. Видимо, встал, чтобы пойти и догнать меня. Не чтобы успокоить. Конечно, нет. А чтобы наговорить, наверняка, еще кучу гадостей в спину. Но мне жалко его. Жалко!

Ненавижу себя за это чувство. Я не должен испытывать жалость к этому человеку. Ему же не было жалко мать и мою сестру. Да и меня тоже, пока он не пришел за мной и не забрал в свой богатый шикарный дом, одарил достатком, который однажды уже забрал.

Я же помню, как мы жили. Хорошо жили. Няню свою помню, просторную светлую комнату, горы игрушек, как на море отдыхали помню, как отец плавать учил, мамин смех и аромат дорогих духов, который окутывал меня, стоило ей наклонится и поцеловать на ночь.

Потом помню нищету, съемные квартиры, деревянный дом, каких-то людей, вечно ошивающихся возле матери. Помню, что часто ложился спать голодным. Плачущую сестру помню, мать не в себе. Как сбегал из дома, шатался по улицам, но всё равно возвращался, чтоб приглядеть за ними, с каждым годом всё чётче понимая, что я единственный мужчина в семье. Потому что те, кто крутился возле матери, едва ли ими являлись. Она падала на дно и нас с собой тянула. Но запустил её в этот порочный полёт тот, кто сейчас лежит на полу и тянет ко мне руку.

Поломанное сердце еле-еле гоняет кровь и не даёт сил шевелиться. Кажется, слышу, как шунты двигаются в дряхлом органе, гремят, перебирают шестерёнки, заставляют его работать из последних сил.

– Матвей…

Подхожу к отцу, подхватываю его и закидываю обратно на кровать.

– С ума сошел? Тебе нельзя вставать!

– Не уходи, Матвей.

– Не уйду. Не уйду, – торопливо.

Мне кажется или в старческих глазах реально что-то мелькнуло?

– Не смей уходить, – откашлявшись, приказным тоном повторяет он.

А нет. Показалось. Ничего там не мелькнуло.

Приехав в старый заводской район Петербурга, бывший ещё каких-то лет сорок назад окраиной города, иду на предприятие, уже не принадлежащее моей семье. Когда была девчонкой, любила сюда ездить с отцом, но по мере взросления всё реже появлялась в фирме. Огромные пространства заняты гаражами и цехами по ремонту, офисное здание – кирпичное, старое, с ровной как шахматная доска крышей, одиноким трёхэтажным пеньком торчит среди низких построек. У него мы и паркуемся.

Мужчина открывает дверцу и подаёт мне руку. Принимаю её и, выйдя под мартовский мелкий снег, ёжусь.

– Не волнуйтесь, можете молчать. Я сам буду говорить.

– Владимир Георгиевич, – качаю головой. – Думаете, упущу случай позлословить?

– Главное лишнего не наговорите, – усмехается. – Не знаю вашего мужа, но, судя по афере, которую он провернул с вашим наследством, он не из простых.

– Да вот… и сама его, кажется, не знаю, – пожимаю плечами, мысленно соглашаясь с юристом.

Владимир Вернер, как и положено хорошему адвокату, имеет звучную фамилию и обширную практику. И отличные отношения с Матвеем, который его ко мне и приставил. Сам, кстати, куда-то при этом исчезнув. А я, признаться честно, рассчитывала на большее его присутствие в своей жизни. Пара сообщений без всякого намёка на флирт, видимо, всё, чего заслуживаю.

Если честно, думаю, что он, прознав про мои проблемы, просто решил не связываться. Помочь поможет, раз обещал, но не более. Вот и хорошо, лучше так, лучше сейчас, чем после, когда я к нему привяжусь, а он, узнав уже обо всех моих глобальных трудностях, свалит в закат, сверкая пятками.

Привлеку я разве что мужчину, вроде, Ярослава, либо притяну очередного любителя двойной жизни, где бездетное существование со мной будет компенсироваться внебрачными детьми на стороне. Есть ещё вариант найти холостого отца четверых детей, кому новые наследники на хрен не сдались, но это, конечно, не вариант Матвея. Пусть он утверждает, что семья ему ни к чему, как и дети, но ведь захочет. Как пить дать созреет и захочет продолжить род.

В директорском офисе место секретаря пустует.

Странно, ещё не время обеда. Нахмурившись, без стука открываю дверь в старый отцовский, а ныне Ромин кабинет.

Что удивительно, муж на месте, а под столом никаких секретарш на коленях, которых, признаться, я уже успела нафантазировать, и в помине нет.

Рома, вроде как, работает.

Вроде как… ключевое слово. Потому что при моём появлении он быстро захлопывает крышку ноутбука и вскакивает на ноги, переводя взгляд то на Вернера, то на меня.

– Милая… – откашливается, вмиг осипнув. – Кто это? И как неожиданно… ты не предупредила, что придёшь.

Кидаю сумочку прямо на рабочий стол перед Ромой.

– Можешь не утруждаться, Владимир Георгиевич в курсе наших дел. Он поможет мне с бракоразводным процессом, чтобы ты не оттяпал больше, чем уже успел сожрать.

– Какой развод? – округляет глаза Роман. – Я ведь уже говорил, что не хочу разводиться.

Оглядываюсь на адвоката, рассматривающего вереницу грамот и благодарственных писем на стене почёта, как её называл ещё папа.

– Видимо, ещё не всё сожрал, – киваю на Рому.

Или что-то в процессе поедания, – это уже про себя. – Понять бы что… Недвижимость?

Стреляю взглядом в Рому.

Тот нервно смеётся.

– Рузанна, но нельзя же так о муже при… незнакомых людях.

– А Владимир Георгиевич не незнакомый. Он мой юрист. А юристы в наше время – что-то наподобие святых отцов и лечащих врачей, от них ничего скрывать нельзя. Так что он знает и про наш диагноз, и про твоих грехи.

Вернер лишь улыбается на моё сравнение.

Я, конечно, всегда была острой на язык, но при Роме обычно сдерживалась, заботясь о спокойствие в семье, как умела. Сейчас жалею.

– Ещё стыдить меня будешь? После представления твоих любовниц, считаю, мне всё можно. – Хватаю кресло на колёсиках и рывком двигаю к столу. – Владимир Георгиевич, присаживайтесь. Сейчас Роман нам всё покажет. Все документы на фирму. Все-все, так?

Рома то краснеет, то бледнеет, в этот момент ничем не напоминая моего самоуверенного мужа.

А я ведь знаю почему так.

– Рома, я хочу обратно свою долю. Ты должен мне её выделить. Ради памяти отца, который так наивно доверил тебе и дочь, и фирму.

Роман сглатывает, бросает нервный взгляд на молчащего Вернера, который, конечно, как и я, уже в курсе, что Рома фирму продал. Ему нужно посмотреть документы сделки, чтобы понять, можем ли мы дать обратный ход. Я ведь даже без понятия, как давно она была заключена. У Ярослава уточнить как-то забыла.

– Руза, я не могу тебе выделить долю.

– Почему?

– Зачем она тебе?

– Мы разводимся, Ром, и я хочу её обратно. На крайний случай, будем продавать фирму и делить доход от продажи.

– У меня… – кашляет, видимо, решаясь признаться. – У меня её нет.

– Ой, – делаю удивлённые глаза, – а где она? Под стол закатилась?

Даже наклоняюсь, чтобы посмотреть, нет ли там чего под столом, но там виднеются только начищенные до блеска мыски ботинок Романа.

– Так… не дури, милый. Давай сейчас всё оформим. Владимир Георгиевич нам в этом поможет.