Я воспроизвёл плотную иллюзию обычной деревянной ложки, из тех, какие были в ходу в Малых Горках. Но нарочно разложил процесс на этапы: сперва сплёл основной контур, как будто моделируя эту ложку в 3D-редакторе — этакий стеклянистый прообраз. Затем наложил на осязаемую форму текстуру дерева и его цвет. Затем добавил к этому запах липовой древесины, вес, следы грубой шлифовки.

— … Потом вносишь в запомнившееся изменения…

Шлифовка из грубой стала тонкой, само дерево приобрело следы морения, изменив цвет, плотность и твёрдость, обзавелось несложным, но весьма тонким выжженным узором. Почти такой же ложкой — или очень на неё похожей — я некогда трапезовал впервые по прибытии в Столицу моей второй родины.

— … Пробуешь воспроизводить подвижное…

Ложка внезапно изогнулась, «отрастила руки и ноги», а также глаза на стебельках и плотно сжатый рот. Вывернулась из моих пальцев, шлёпнулась на стол. Погрозила мне кулачком, огляделась, подскочила к чернильнице и «окунула» в неё одну из рук. В несколько стремительных движений нарисовала на чистом листе бумаги маленький стилизованный пруд с парой кувшинок и камышами по периметру, который тут же стал почти настоящим. Ложка оглянулась на меня, ещё раз погрозила кулачком, булькнула в этот пруд и ушла ко дну уже в виде живого рака. После чего пруд выцвел до сине-белого рисунка, замер, сократился в точку и исчез, как не бывало.

Сахт-Нирар смотрел на всё это представление — не то кукольное, не то мультяшное — с таким видом, словно старался запечатлеть каждую деталь до точки.

— … И так от простого к сложному, шаг за шагом. Когда я выбирал класс, то двинулся по самому лёгкому пути. Ремесленником не стать без доступа к материалам и инструментам, не говоря уже о знании, что и как надо делать; практиковать целительство или менталистику в одиночку невозможно… а вот с иллюзиями всё предельно просто: смотри да повторяй. Для самоучки — самое то.

— Самоучки?

— Ну да. А что, по мне не видно, что я из гриннейских простокровок?

— Мне нелегко понимать тонкие детали в человеческой внешности, — сознался Сахт-Нирар с неким усилием, словно признавая постыдное. — Я их вижу, но просто видеть мало. Нужна практика.

— Ну, это верно, — легко согласился я. — Я вот тоже легко отличу полулюда трибы Волка от того, кто, скажем, из триб Сокола, Эйпов или Лис. Но отличать одних Волков от других мне так же нелегко, как, должно быть, тебе опознавать, какой именно гриннеец перед тобой. Хотя гриннейца с имперцем или тем же зальмарцем ты едва ли перепутаешь.

Кот кивнул:

— Да. Именно так всё и есть. Хотя вот я заметил, что у родовитых людей признаки породы обычно выражаются в ярких, приметных оттенках. Если у них глаза зелёные, то чисто зелёные, такие, что никак не спутаешь с серыми или карими. Если волосы оранжевые, то прям огненные, а не тусклые, на грани не то с коричневыми, не то с бурыми. А у тебя, староста… кхем…

— Да что ты всё староста, староста… зови Вейлифом. Имя у меня, кстати, тоже самое простецкое, но тем лучше оно тут, в университете, выделяется на общем фоне.

Истинно так! По гриннейским меркам Вейлиф — примерно как для русского уха Никита или Борис. А в родах (не важно, магических, воинских или смешанных, что хоть редко, но тоже попадаются) обычно в ходу именования с некой претензией: как Александр, Владимир, Гостомысл или Ярослав. Ну или, если речь о женщинах, — Ольга, Василиса, Светлана. Есть имена, имеющие хождение лишь в конкретном роду, образованные от почётных прозвищ, передаваемые по наследству. Анаграмматические имена тоже попадаются — в этом плане, нарекая Филвея с Альтеей, я скорее следовал традиции, чем спорил с нею.

Вдвойне следовал, потому что чаще всего анаграмматические имена призваны — одновременно — как почтить память предка-основателя, так и уйти от звучания его излишне простонародного имени.

— Ты дозволяешь мне использовать имя? — спросил Сахт-Нирар, снова напрягаясь, но уже на иной манер. Тоже ожидание, но с обратным знаком.

— Это не дозволение. Это пожелание. Я не особо много знаю о том, каковы ваши обычаи; кроме того, едва ли обычаи полулюдей вообще и твоей трибы в частности имеют власть в этих стенах, — я обвёл руками интерьер библиотеки. — Я не особо рад, что меня сделали старостой, знаешь ли. И хотя я намерен исполнять эти навязанные обязанности честно, обращение по должности всё равно раздражает. Слегка. Поэтому да: я бы предпочёл слышать вместо этого своё имя. Или хотя бы нейтральное обращение, такое, как «равный».

— Но мы не равны.

— Никто не равен. Но всегда можно найти точку зрения, с которой двое будут почти равны. Взять хотя бы нас с тобой. Да, ты отстаёшь на пару ступеней — но это ступени одного десятка. Да, мы из разных видов — но оба первогодки в одной группе, оба иллюзионисты, оба мужчины, и это не конец списка.

— Довольно настойчиво, Вейлиф.

Я пожал плечами.

— Ни на чём не настаиваю. Но бывают как отношения, когда следует подчёркивать старшинство — например, ученик-воспитатель или родович-глава рода, так и отношения, когда иерархичность вредит. У нас, как мне кажется, второй случай.

— То есть ты и в присутствии других разумных готов терпеть от меня обращение по имени?

— Терпеть? Это шутка?

Мы уставились друг на друга.

— Ты не шутишь, — сказал я медленно. — Но явно не понимаешь. Почему тебе кажется, что слышать от тебя собственное имя мне может быть неприятно?

— Но это… неуважение? Или нет? Не для тебя…

— Так…

Я ненадолго зажмурился.

— Та-а-ак, — повторил я. — Непереводимые культурные различия, мне явно что-то непонятно.

Последовали несколько минут довольно сумбурного диалога на тему значения слова «уважение», его антонима, а также различиях в общепринятых семантических спектрах разных слов, приводящих к тем самым культурным различиям.

— Давай подытожим. «Гумар» обычно переводят на цантриккэ как «уважение», а «зо гумар» — как «неуважение», «бесцеремонность», «грубость». Но перевод явно неточен. «Гумар» — это также про покой, понимание своего места, правильное и должное, уверенность. А «зо гумар» — про беспорядок, шаткость, неуверенность, даже одиночество. Правильно я понял?

— Ну… да?

— Эх. Давай ещё кое-что уточню. «Гумар» — это про то, что вне или про то, что внутри?

— Не понял вопроса.

— Ну… давай вспомним всё то же вводное собрание группы. Вот Гэрэт Шестой, наш общий куратор, на тот момент ещё не удосужившийся имя своё нам назвать, назначает меня старостой и вызывает к столу, вести процедуру знакомства. А я выхожу и веду. Кто тут проявил «гумар», а кто — «уважение»?

— Все.

— Насчёт проявления «гумар» тебе виднее, а вот «уважения» — с моей точки зрения, да и с позиции нашего препода, чтоб он был здоров — не проявил никто!

— Это как?

— А так, что я подтвердил догадку. «Гумар» — понятие внешнее, и внутреннее подстраивается под него. «Уважение» — ровно наоборот!

— Да?

— Очень на то похоже. Смотри. Отец может выписать сыну подзатыльник и отправить заниматься чем-то неприятным и нудным, скажем, крупу перебирать. Это ведь считается женским делом?

— Да! — тут уж Сахт-Нирар проявил полную уверенность. — И женским, и детским ещё. Если сын уже в возраст вошёл, такое указание — это обида. И тем больше, чем сын старше.

— Однако сын пойдёт перебирать крупу, потому что он «гумар» отца, так? Обида, не обида, есть у старшего причины так поступить или нет, а старший приказал — младший пошёл и сделал. Ибо «гумар».

— Так. Только не «гумар» отца, а «гумар» отцу. По-моему, так.

— Может быть. Но в этом случае «гумар» определённо следует переводить не как «уважение», а как «послушание». «Покорность», «смирение». Вот ещё воображаемый пример. Улицы большого города, одна молодая женщина, ничем особым не занятая, гуляет и видит старушку, медленно и печально несущую за спиной огромную корзину. Молодая останавливается, приветствует бабушку, предлагает помощь. Доносит корзину куда надо, скажем, до рынка, прощается и ступает дальше. Она «гумар» старушку?