— Что ж, — произнес наконец митрополит, отставляя чашку. — Полноте нам ходить вокруг да около. Покажите, мастер, то диво, что вы сотворили для Государя. Уверен, оно затмит даже гатчинские чудеса.
Мне показалось или скользнула ирония в последней фразе? Странно.
Поднявшись, я водрузил ларец на центр стола, на вышитую скатерть. Щелкнули замки. Моя рука легла на крышку. Сейчас все шестеренки встанут на свои места.
Матовая кожа, блеск серебряных уголков — здесь, среди потемневших от времени окладов и строгого аскетизма, этот футляр выглядел органично. Спину жгло перекрестное внимание зрителей. Митрополит сканировал меня, казначей нервно потирал запястье, а молодой инок, забыв о приличиях, тянул шею, сгорая от любопытства.
— Ваше Высокопреосвященство, — я слегка поклонился. — Истинное мастерство, как и вера, требует тишины и полумрака, чтобы раскрыть свою суть. Свет мирской суеты здесь будет лишним. Позволите?
Митрополит, обдумывая просьбу, медлил лишь секунду, затем кивнул келейнику. Тяжелые бархатные шторы, повинуясь беззвучному движению слуги, отсекли солнечный день, а следом погасли и лишние свечи. Кабинет погрузился в таинственный сумрак, где лики святых обрели объем и начали внимательно следить за происходящим. Сцена была готова.
Щелкнули замки. Откинув крышку, я явил присутствующим «Небесный Иерусалим». Темный сапфировый овал, закованный в золото, ждал команды.
Я чиркнул огнивом и установил зажженную свечу возле хитро скрытого за основанием складня рефлектора. Я отступил. Палец привычно нашел скрытую пружину.
Механика сработала безупречно. В тишине кабинета сапфировые створки разошлись плавно, словно по волшебству, обнажая сердцевину композиции.
Реакция оптики не заставила себя ждать.
В полумраке кабинета это выглядел как взрыв сверхновой. Эффект, усиленный намоленной тишиной монастырских стен, превзошел гатчинскую премьеру. Лик Христа, сходящего в ад, перестал быть гравировкой на перламутре. Он ожил. Объемная, пульсирующая фигура, сотканная из золотого сияния, парила в воздухе, разрывая тьму. Сапфировые створки, ушедшие в тень, превратились в бездонную космическую черноту, на фоне которой это техногенное чудо горело ослепительным маяком. Я даже сам немного поразился эффекту, ведь сбоку я не видел как это выглядит. Не 3D-эффект, но лучи света сквозь лико шли завораживающе.
Сначала робкий луч, едва теплящийся в глубине камня, стремительно набрал силу, затапливая пространство неземным светом.
Сзади раздался сдавленный, сиплый вздох. Молодой монах, чье лицо в отблесках сияния исказила священный ужас, пошатнулся. Губы его беззвучно шевелились, повторяя слова молитвы, а ноги отказались держать тело. Он грузно осел на каменный пол, истово осеняя себя широким крестом. Для него грань между механикой и божественным откровением стерлась окончательно.
Напротив меня отец-казначей издал странный, булькающий звук. Пухлая рука замерла на полпути ко рту, челюсть отвисла, демонстрируя полную капитуляцию рассудка перед увиденным.
Однако мое внимание было приковано к главному зрителю.
Амвросий не крестился и не издавал восторженных вздохов. Застыв в кресле монументальным изваянием, он впился взглядом в сияющий овал. Лицо иерарха оставалось непроницаемым, правда побелевшие костяшки пальцев, до боли вцепившихся в подлокотники, выдавали бурю, скрытую за каменной маской. В старческих глазах читалась сложная гамма чувств: от благоговейного трепета верующего до холодной тревоги политика. Глава церкви видел перед собой невероятно мощный инструмент воздействия на умы.
Медленно, преодолевая оцепенение, он поднялся. Огромная тень митрополита накрыла стол, но не смогла заглушить свет иконы. Приблизившись вплотную, он склонился над механизмом. Дрогнувшая рука осторожно, почти невесомо коснулась холодной оправы, палец скользнул по гладкой поверхности сапфира. Он заглядывал за кулисы чуда, пытаясь нащупать его земную, материальную природу.
Наблюдая за ним, я вдруг понял, что внутри старика идет жесткая схватка. Один его «я» — монах, узревший свет Фавора в мастерской работе. Другой — верховный администратор огромной корпорации под названием Церковь. Этот второй уже просчитывал риски. Гениальная конструкция. Совершенное оружие пропаганды, способное заставить любую паству пасть ниц. И сейчас он, решал, можно ли это оружие принять на вооружение.
— Довольно, — голос Амвросия прозвучал глухо, с легкой хрипотцой. — Дайте свет.
Когда шторы раздвинулись, впуская серый день, магия немного рассеялась, оставив на столе всего лишь красивую и дорогую вещь. Митрополит тяжело опустился в кресло.
— Ваши руки, мастер, направляемы если не ангелами, то самим Провидением, — произнес он, возвращая себе самообладание. — Извлечь такой свет из того, что мы по неразумению считали лишь холодным камнем… Это дар.
Я могу наверное принять это как благословение. Облегченный выдох казначея был слышен на всю комнату; монах тут же засуетился, извлекая из подготовленные векселя.
— Ваше Высокопреосвященство, документы к оплате готовы…
Напряжение спало. Глубокий вдох наполнил мои легкие воздухом.
Гусиное перо, щедро напоенное чернилами, уже зависло над ведомостью, готовое поставить точку в нашей сделке. Еще доля секунды — и финансовый механизм пришел бы в движение. Однако ладонь Митрополита взмыла вверх — легкий жест обладающий останавливающей силой опущенного шлагбаума. Казначей застыл, с кончика пера, не долетев до бумаги, сорвалась и шлепнулась на стол жирная черная клякса.
— Повремените с презренным металлом, отец, — митрополит остудил коммерческий пыл присутствующих. — Есть материи более высокие.
Иерарх развернулся ко мне всем корпусом, шурша тяжелым облачением. Восхищение в его глазах сменившись серьезностью.
— Работа ваша, мастер Григорий, безупречна. Технически — это вершина. Но вы создали предмет культа. Вы явили нам доселе невиданный формат святыни. Движущаяся икона… сияющая внутренним, я бы сказал, театральным светом…
Он сделал паузу, пробуя слова на вкус.
— Это прекрасно, спору нет. Однако это выходит за рамки канона, освященного веками.
Внутри возникло неприятное предчуствие. Интуиция старого ювелира, привыкшего к капризам заказчиков, взвыла сиреной.
— Мой пастырский долг, — продолжал он, — требует убедиться, что в этой соблазнительной новизне нет ничего, способного смутить неокрепшие умы паствы. Мы должны быть уверены, что сие чудо служит духу истинного православия, а не потешает праздный взор, подобно ярмарочному фокусу.
— На что вы намекаете, Ваше Высокопреосвященство? — приподняв бровь спросил я.
Митрополит внимательно посмотрел на «Небесный Иерусалим».
— Лишь на необходимость соблюдения процедуры. Прежде чем сей необычный дар будет преподнесен Помазаннику Божьему, он обязан пройти духовное освидетельствование. Церковь не имеет права на ошибку. Вдруг свет этот имеет природу… скажем так, сомнительную? А механика — лишь искусный морок, отвлекающий от молитвенного созерцания?
Тон его оставался безукоризненно вежливым, почти отеческим. Он лишь выражал «глубокую озабоченность» — любимое оружие бюрократов всех времен и народов. Сомнение церковника, столкнувшегося с технологией, которую он не может классифицировать.
— Я распоряжусь о создании особой комиссии, — вынес он вердикт. — В нее войдут лучшие богословы и изографы Лавры. Они всесторонне изучат ваше творение. Обсудят допустимость внедрения механики в сакральное искусство. И вынесут свое авторитетное заключение.
Схема была гениальной в своей простоте. Идеальный капкан, из которого не вырваться. Он не опускался до грубых обвинений в ереси или сомнений в подлинности камней. Напротив, он душил мое творение в объятиях, восхищаясь им до смерти. Он не сказал «нет». Он сказал «подождем». Этот вердикт в исполнении церковной машины хуже отказа — это вечное чистилище для проекта. Мой складень брали в заложники под самым благовидным, железобетонным предлогом — заботой о чистоте догмы.
