— С тобой все так, Элен, — ответил я так же тихо. — Это называется человечностью. Она иногда просыпается в самые неподходящие моменты.

Она медленно повернулась ко мне. Напряжение, державшее ее тело в стальных тисках последние несколько часов, отступило. Элен выглядела смертельно уставшей. Она прошла к дивану и опустилась на него, уронив голову на подушки.

На несколько минут в комнате воцарилась тишина. Я сел в кресло напротив, не говоря ни слова. Я не лез с утешениями, просто был рядом, давая ей возможность прийти в себя, давая тишине залечить первые, самые страшные раны. Она победила свой главный страх. Но любая победа в такой войне оставляет после себя выжженную землю в душе.

В какой-то момент она подняла на меня глаза. В них было легкое недоумение.

— Постой, Григорий… — произнесла она. — Ты сказал тогда… там, в той комнате, когда я была не в себе. Что-то про императрицу. Про титул. Я не совсем поняла. Что ты имел в виду? При чем здесь это?

Вот уж никогда не пойму женщин. Вот как она пришла к этому вопросу, когда в душе был такой раздрай?

Я подошел к столу и разложил на нем большой лист. Я помню где она хранит письменные принадлежности. Взял в руки авторучку.

— Сядь поближе, Элен. Я покажу.

Она с любопытством подошла и встала у меня за спиной.

— Ты боялась «порчи» и угасания рода, — начал я, не глядя на нее. — А теперь подумай, кто у нас в Империи является абсолютным символом обратного? Символом здорового, сильного, вечно процветающего рода?

— Императрица, — почти беззвучно ответила она.

— Именно. И я подарю ей гимн ее роду.

Перо заскользило по бумаге, и на глазах у Элен начал рождаться эскиз.

— Это будет настольная композиция. Либо часы, либо иной нужный в быту атрибут. «Древо Жизни», — я вывел название. — В основании — массивный кусок уральской яшмы. Он будет символизировать русскую землю. Из этого камня будет «расти» дерево. Ствол и ветви — из чеканного золота и платины.

Элен подалась вперед, ее взгляд был прикован к моим рукам.

— А листья… — я начал рисовать их, объясняя на ходу. — Каждый лист будет сделан из тончайшей пластины и покрыт слоем зеленой эмали.

— Зачем так сложно? — спросила она.

— Чтобы они жили, — ответил я. — Если рядом с композицией зажечь свечи, тепло от них заставит пластины изгибаться. Листья на дереве начнут медленно, едва заметно «трепетать», колыхаться, как от теплого ветра.

Она ахнула.

— Но и это еще не все. На ветвях будут плоды.

Я нарисовал несколько бутонов.

— Это будут механические бутоны. Или не бутоны, нужно обдумать эту концепцию. Суть не в этом. Лепестки — из рубинов, сапфиров, изумрудов. И внутри каждого, — я сделал паузу, — будет спрятана миниатюрная, написанная на эмали, копия портрета одного из детей или внуков Марии Федоровны.

Я посмотрел на Элен. Она была потрясена.

— Сложный часовой механизм, спрятанный в основании, также будет реагировать на тепло. И время от времени некоторые из бутонов будут медленно раскрываться, являя миру портрет. А затем снова закрываться. Дерево будет жить, дышать и цвести.

Я отложил ручку. Набросок, даже не эскиз был готов. Элен молчала, глядя на рисунок. Она видела мощнейший политический и философский жест. Она понимала, что такой проект — стопроцентная гарантия вечной милости.

Она подняла на меня глаза, и в них было такое восхищение, какого я не видел еще никогда. Она думала, что я приехал к ней за помощью.

Я вкратце обрисовал ей наш диалог с императрицей, где получил уверение в получении титула, если сделаю такой особенный заказ.

Элен молчала, глядя на эскиз. Потрясение на ее лице постепенно сменялось азартом делового человека, оценившего масштаб и гениальность проекта.

— Это… это невероятно, Григорий, — произнесла она, проводя пальцем по нарисованному древу. — Если ты сможешь это сделать, императрица будет у твоих ног. Но…

Она подняла на меня свой острый, анализирующий взгляд.

— Где ты возьмешь столько точных портретов? Дети, внуки… Это десятки миниатюр. Написать их — работа на месяцы. У тебя есть столько времени?

Я усмехнулся.

— Мне не нужны все. Это будет лишь намек, символ. Мелкие рубиновые и сапфировые бутоны будут просто закрыты. Либо я буду дарить эти плоды, чтобы она сама меняла, я еще не решил. Главное, что мне нужен только один, главный «плод». Центральный. Самый крупный. В нем будет портрет самой Марии Федоровны. Правда не такой, какая она сейчас. А такой, какой она была в молодости. В год своего приезда в Россию.

Элен замерла. Краска медленно схлынула с ее лица.

— Что ты сказал? — переспросила она шепотом.

— Портрет императрицы в молодости. Я представляю его себе: высокая прическа, нитка жемчуга, чуть наивный, но уже властный взгляд…

— Откуда? — ее голос стал жестким. — Откуда ты можешь это знать?

— Что знать?

— То, как она выглядела! Эти портреты! Откуда ТЫ это знаешь?

Я понял, что допустил ошибку. Слишком много знал. Слишком точно угадал. Нужно было срочно выкручиваться.

— Элен, — сказал я как можно беззаботнее. — Я же ювелир. Художественная интуиция.

Она смотрела на меня как на диковинное и непонятное существо. Я вздохнул.

— Это был тяжелый день, — сказал я уставшим голосом.

Я говорил нарочито будничным тоном, мягко переводя тему с моих загадочных знаний на наши общие, только что пережитые потрясения.

— Но знаешь, — я посмотрел на нее, — я, кажется, никогда не чувствовал себя таким… правильным. Уставшим до предела, да, но — на своем месте. Мы спасем мальчишку. И у меня есть новый проект, от которого захватывает дух.

Она слушала меня, напряжение на ее лице медленно спадало. Мои простые слова разрушили стену отчуждения, которую только что воздвигли ее подозрения. Она снова видела передо мной мужчину, который провел вместе с ней страшный, изматывающий день.

Весь этот вихрь, пронесшийся за последние несколько часов — панический ужас от визита отца, страх перед «порчей крови», отчаяние, а затем — внезапное, почти чудесное спасение, предложенное мной… все это сменилось одним, всепоглощающим чувством.

Она видела своего спасителя, человека, который не испугался ее прошлого и который не отшатнулся от ее «проклятия». Который вошел в самую темную комнату ее души, где царил ужас, и просто включил там свет. Который взял ее боль и превратил ее в произведение искусства.

Она взяла мою руку и прижалась к ней щекой.

А потом, так же молча, она обвила мою шею руками и притянула к себе.

Это был не тот страстный, требовательный поцелуй, который я знал. В нем не было ни огня, ни игры — тут нечто совсем иное. Ее губы были мягкими, невесомыми, и в их прикосновении была бесконечная нежность, благодарность и безграничное, абсолютное доверие. Это был поцелуй человека, который нашел свою тихую гавань после долгого, страшного шторма.

Она отстранилась, не размыкая рук, и заглянула мне в глаза.

— Спасибо, — прошептала она.

Глава 8

Пока на Невском громыхали запоздалые пролетки, стены «Саламандры» надежно хранили тишину. В прокопченном нутре кузни, освещенном лишь скупым светом масляных ламп, царил иной мир, отрезанный от столичной суеты. Воздух забивал легкие ароматом угольной взвеси.

Работа шла в почти молитвенном молчании. Слышалось шаркань подошв да редкое звяканье инструмента. Мастера двигались экономно, превращая сборку механизма в подобие темной литургии, где ошибка грозит гневом высших сил.

Затаив дыхание, Илья с усердием, достойным лучшего применения, полировал мягкой замшей стык на саламандры с набалдашником. Движения его пальцев напоминали ласку — так касаются кожи возлюбленной. Рядом, нависая над тисками подобно пещерному медведю, колдовал Степан. В его исполинских ладонях, привыкших вязать узлы из подков и плющить раскаленное железо, находилась очередная часть трости. Именно эта глыба мышц сейчас с хирургической точностью наносила каплю олова на латунный клапан, мгновенно схватывая детали в единый монолит.