Тропа здесь дикая, заросшая. Они идут, раздвигая ветки. Мир сужается до шепота листьев, запаха влажной земли и прели. Попадаются редкие собачники — свои люди в этом зеленом царстве. Дорога петляет между вековых берёз и дубов, их кора испещрена письменами времени.

А потом они видят «его».

Огромный дуб. Рассечённый молнией пополам. Половина ствола лежит на земле, почерневшая, мёртвая. Но вторая — всё ещё стоит. Мощная, непокорённая, с густой зелёной кроной, шумящей на ветру. Рана свежая, древесина обнажена, и годовые кольца видны, как страницы гигантской раскрытой книги. Это не смерть. Это яростная борьба, застывшая в дереве навеки.

Они замирают.

— Исполин, — тихо произносит Егор, и в его голосе — уважение.

Не сговариваясь, они взбираются на упавшую часть ствола и садятся рядом, свесив ноги. Под ними — тёплая, ещё живая древесина. Говорят, о деревьях-долгожителях, о камнях, хранящих память земли, о тихой мистике таких мест, где время течёт иначе. Их голоса звучат вполголоса, будто в храме.

И тут начинается дождь. Сначала редкие капли, затем чаще. Они спрыгивают и бегут к краю оврага, где кроны сплетаются в плотный зелёный шатёр. Встают под этот живой навес. Дождь стучит по листве над головой барабанной дробью, а они остаются сухими в своём зелёном гроте. Мир сжимается до размеров этого укрытия, до запаха мокрой коры, до их близости в полумраке.

Когда ливень утихает, они выходят на аллею. Воздух пахнет озоном и вымытой листвой. Молчаливое согласие приводит их в маленькое кафе у выхода из парка. Она берёт ванильный коктейль и кусок шоколадного торта, он — пасту карбонара. Едят не торопясь, восстанавливая силы.

Дорога к её дому короткая. Сумерки сгущаются, зажигая фонари.

— Я всегда мечтала открыть своё кафе, — вдруг говорит Ника, сама удивляясь своей откровенности. — Небольшое, уютное. Чтобы пахло корицей и свежей выпечкой.

— А я — выходить на сцену, — говорит Егор, и в его обычно спокойном голосе прорывается сдавленная нота. — Петь. Не для всех, а… так, чтобы это что-то значило.

Она смотрит на его профиль в свете фонаря, на скрытую силу в линии плеч.

— А почему не сделала? — мягко спрашивает он, поворачиваясь к ней.

Ника опускает взгляд на мокрый асфальт, в котором отражаются огни.

— Не было рядом того, кто бы поверил, — тихо отвечает она. — По-настоящему. Кто бы сказал: «Давай, у тебя получится».

Они доходят до её подъезда и останавливаются. Фонарь над дверью мигает. В его глазах, когда он наклоняется к ней, отражается небо после дождя — прояснившееся, чистое, полное обещаний. И в эту секунду она понимает, что стоит рядом с человеком, который, кажется, верит. Молча. Как тот дуб, что даже наполовину мёртвый, продолжает держать небо.

Глава 11.

28.07

— Ты как? Сегодня такое пекло. Я снова под машиной. Зашёл попить воды и набираю тебе. У меня опускаются руки. Сейчас бы бросить всё и уехать на море.

Ника смеётся: море — и её давняя мечта. Он предлагает хотя бы искупаться. После работы она подъезжает к сервису — поменять перегоревшие лампочки, которые почему – то стали перегорать с ускоренной частотой. Он справляется за минуты. Ехать никуда не хочется, и они решают идти пешком — найти те озёра, о которых когда-то говорил его директор.

Егор включает навигатор. Путь лежит через царство гаражей. Они сворачивают на заросшую дорогу. Ника оглядывается: высокая трава, покосившиеся заборы, тишина, нарушаемая только шелестом листвы. Местность выглядит заброшенной, почти жуткой.

Он чувствует её настороженность.

— А я, между прочим, маньяк, — говорит он, и в его голосе играет усмешка.

Она смеётся в ответ, потому что с ним не страшно. Рядом с ним — спокойно.

Они проходят мимо нескольких водоёмов, похожих на большие грязные лужи. Подходят, осматривают, решают: не для купания. Дорога выводит их в поле.

Впереди застыли словно исполины высоковольтные столбы. И ветер разносит их гул. Наконец они находят озеро побольше и радуются, как дети, обнаружившие клад.

Купаться не располагает даже вид: крутой, заросший берег. Они смеются, обсуждая, что, приди они сюда в первый раз, больше никуда бы не поехали. Обходят пруд, разглядывают кувшинки, находят пологий спуск и стоят у воды любуясь гладью и дыша прохладой.

Недавно в сервисе она рассказывала ему о своей мечте — о риджбеке. И вот, будто по заказу, видят пару, гуляющую с рыже-коричневой собакой, с характерным гребнем вдоль спины. Ника замирает, а потом с радостным возгласом бежит к ним, просит разрешения погладить. Пес, благородный и спокойный, подходит сам. Они болтают с хозяевами, но уже смеркается и они понимают, что пора назад.

Возвращаться той же дорогой не хочется. Решают обойти озеро с другой стороны и выходят на старую, заброшенную железную дорогу. Рельсы поросли травой, шпалы истлели. Навигатор ведёт вдоль полотна. С одной стороны — стена кустов, скрывающая воду, с другой — за полотном, на высоком пригорке, угадывается узкая тропинка, теряющаяся в зарослях.

Они смотрят на неё и одновременно принимают решение.

— Проверим?

Путь через шпалы лёгкий, но подъём на пригорок — испытание. Тропка узкая, скользкая от глины и камней. Он идёт первым, раздвигает ветки, оборачивается.

И…берёт её за руку.

Его ладонь — тёплая, немного шершавая, уверенная. Прикосновение проходит через кожу, как электрический разряд. Ток бежит от кончиков пальцев вверх по руке, достигает сердца и растекается тёплой, сладкой волной по всему телу. Ощущение настолько яркое, настолько «знакомое», будто это не первое касание в этой жизни, а вспоминание из другой. Как будто её рука всегда ждала именно эту форму, этот наклон, эту силу.

Она на секунду теряет дыхание. Мысли о прикосновении из прошлого кажутся сумасшедшими, и она отгоняет их. Но тело помнит. Он не отпускает её руку, помогая подняться, страхуя каждый шаг. Его пальцы не разжимаются.

Тропинка выводит их к высокому ржавому забору. Они стоят и разглядывают причудливый узор на металле.

— И что? Куда дальше? — риторически спрашивает она, всё ещё чувствуя жар его ладони.

И тогда замечают калитку. Маленькую, потертую, доходящую лишь до груди. Толкают — поддаётся. Переглядываются, и он, всё так же держа её за руку, проталкивает створку.

За дверью — другой мир.

Оживлённый город. Шум машин, свет фонарей, голоса, музыка из кафе. Они стоят на тротуаре, будто вывалившись из тихой сказки в шумный вечерний поток.

— Нарния, — смеётся Ника, ошеломлённая контрастом.

Егор не отпускает её руку. Переступая порог из тишины в гул, он сохраняет эту связь. Она идёт рядом, чувствуя в теле остаточные волны того первого разряда. Смущается слегка, но не забирает ладонь. Ей приятно. Невыразимо приятно.

Они идут тихими улочками. Воздух тёплый, густой, пропахший цветами, спелыми яблоками и ужином из открытых окон. Сверчки стрекочут в темноте палисадников. Из-за заборов доносится смех, запах шашлыка. Город живёт своей вечерней, щедрой жизнью. А они идут сквозь неё, соединённые точкой контакта, впитывая красоту и покой этого вечера, который уже стал общим.

У подъезда он наконец разжимает пальцы. Рука кажется невероятно лёгкой и пустой.

— Пришли, — говорит он тихо.

— Пришли, — повторяет она.

Он уходит, обещая прислать песню.

В начале первого она читает его сообщение:

Он: «Дошёл до дома и пишу песню. Но ты уже, наверное, во снах».