Он с недовольным видом взял бумагу и хотел, видимо, скомкать её и бросить в огонь, но, случайно взглянув на рисунок, замер, словно прикованный к нему. Лицо его побагровело, потом сильно побледнело. В течение нескольких минут он, не двигаясь с места, внимательно рассматривал рисунок. Затем встал, взял со стола свечу и уселся на сундуке в другом конце комнаты. Там он снова углубился в рассматривание бумаги, вертя её во все стороны. Однако он ничего не сказал, и, хотя его поведение очень удивляло меня, я не желал расспросами усиливать его раздражение. Наконец, он достал из кармана бумажник, тщательно уложил в него листок и спрятал в конторку, замкнув её на ключ. После этого он успокоился, но прежний энтузиазм уже не возвращался к нему. Впрочем, он казался скорее задумчивым, чем угрюмым. Задумчивость эта росла с часу на час, и все мои попытки рассеять её оставались тщетными. Я хотел было переночевать в хижине, как часто делал это раньше, но при таком настроении хозяина счёл более удобным уйти. Он не удерживал меня, но на прощание пожал мне руку даже сердечнее, чем обычно.
Спустя месяц (в течение которого я ничего не слыхал о Легране) ко мне в Чарльстон явился его слуга Юпитер. Я никогда ещё не видал добродушного старого негра в таком удручённом состоянии и не на шутку испугался: не случилось ли с моим приятелем какой-нибудь беды.
– Ну, Юп, – спросил я, – что нового? Как поживает твой господин?
– Сказать правду, масса, поживает он не так хорошо, как следовало бы.
– Нехорошо? Меня это огорчает. На что же он жалуется?
– Ах! Вот в том-то и дело! Он ни на что не жалуется, но он очень болен.
– Очень болен? Что же ты сразу не сказал? Он лежит?
– Ну нет, не лежит. Всё ходит. В этом-то и беда. Ох, меня очень беспокоит бедный масса Вилл.
– Что ты мелешь, Юпитер? Понять не могу! Ты сказал, что твой хозяин болен. А он не говорил тебе, что с ним?
– Нет, масса… Масса Вилл уверяет, что с ним ничего… Тогда зачем же он ходит взад и вперёд, согнувшись, опустив голову и белый, как гусь? И зачем всё время пишет и пишет цифры…
– Что он пишет, Юп?
– Пишет цифры и знаки на грифельной доске… таких смешных знаков я ещё никогда не видел… Мне даже страшно… Нельзя спускать с него глаз. Вчера он убежал – и пропал на целый день… Я сделал палку, хотел вздуть его, когда он вернётся… но он пришёл такой грустный, что мне, старому дураку, стало жалко его…
– Вот как?.. В самом деле. Нет, не обращайся с ним жестоко… не бей его, Юпитер, – он, пожалуй, не вынесет этого. Но что же вызвало эту болезнь, или, вернее, эту перемену в его поведении? Случилось что-нибудь неприятное после того, как я был у вас?
– Нет, масса, после не было ничего неприятного, а вот до того… да, боюсь, что это случилось в тот самый день…
– Как? Что ты хочешь сказать?
– Да, масса, я хочу сказать, что это жук, вот и всё.
– Что?
– Жук… Я думаю, что золотой жук укусил масса Вилла в голову.
– Да почему же ты так думаешь, Юп?
– У него огромные когти и морда. Я никогда ещё не видел такого проклятого жука: он кусает, что ни попадётся. Масса Вилл сперва схватил его за ногу и сразу же выпустил – тогда-то жук, верно, и укусил его. Мне этот жук с таким страшным ртом не понравился с самого начала; я не стал брать его руками, а взял клочок бумажки и завернул его, да и в рот ему сунул бумажку. Вот как я сделал!
– Так ты думаешь, что жук действительно укусил твоего господина и от этого он заболел?
– Я ничего не думаю – я знаю. А то почему бы ему всё снилось золото, коли золотой жук не укусил его? Я слышал уже о них, об этих золотых жуках.
– Да почему ты знаешь, что ему снится золото?
– Почему знаю? Да он говорит во сне про золото – вот почему знаю.
– Ну, может быть, ты и прав, Юп. Но какому счастливому обстоятельству обязан я сегодня честью твоего посещения?
– Что такое, масса?
– Ты с каким-нибудь поручением от господина Леграна?
– Нет, масса, у меня только вот эта записка.
И Юпитер подал мне бумажку, на которой я прочёл:
«Дорогой мой, что это вас не видно? Неужели вы обиделись на маленькую резкость с моей стороны? Нет, это слишком невероятно. С тех пор как мы виделись с вами последний раз, меня одолевает беспокойство. Мне нужно рассказать вам кое-что, но я не знаю, как за это приняться, не знаю даже, рассказывать ли вообще.
В последнее время мне нездоровилось, и старик Юпитер донял меня своими заботами. Поверите ли? – на днях он вырезал здоровенную дубину и хотел отколотить меня за то, что я ушёл утром, не известив его, и провёл весь день один среди холмов на материке. Кажется, только мой болезненный вид избавил меня от побоев.
Со времени нашей последней встречи я ничего не прибавил к своей коллекции.
Если можете, приезжайте с Юпитером. Приезжайте! Мне нужно видеть вас сегодня по важному делу. Уверяю вас, по очень важному делу.
Весь ваш Вильям Легран».
Что-то в тоне этой записки сразу вселило в меня тревогу. Весь её стиль был так непохож на Леграна, что взбрело ему в голову? Какая новая блажь завладела его необузданным воображением? Что за «дело великой важности» могло быть у него, у Леграна? Рассказ Юпитера не предвещал ничего доброго. Я опасался, что неотвязные мысли о постигшем его несчастье надломили рассудок моего друга. Не колеблясь, я решил тотчас же ехать вместе с негром.
Когда мы пришли к пристани, я увидел на дне лодки, на которой нам предстояло плыть, косу и лопаты, как видно, совсем новые.
– Это что, Юп? – спросил я.
– Коса и ещё две лопаты, масса.
– Ты совершенно прав. Но откуда они взялись?
– Масса Вилл приказал мне купить их в городе, и я отдал за них чёртову уйму денег.
– Во имя всего, что есть таинственного на свете, зачем твоему «масса Виллу» коса и лопаты?
– Зачем – я не знаю, и чёрт меня побери, если он сам знает. Всё дело в жуке!
Видя, что от Юпитера толку сейчас не добьёшься и что все его мыслительные способности парализованы этим жуком, я вскочил в лодку и поднял парус. Сильный попутный ветер быстро пригнал нас в опоясанную скалами бухточку к северу от форта Моултри, откуда нам оставалось до хижины около двух миль. Мы пришли в три часа пополудни. Легран ожидал нас с видимым нетерпением. Здороваясь, он крепко стиснул мне руку, и эта нервическая горячность вновь пробудила и усилила мои недавние опасения. В лице Леграна сквозила какая-то мертвенная бледность, запавшие глаза сверкали лихорадочным блеском. Осведомившись о его самочувствии и не зная, о чём ещё говорить, – я спросил, получил ли он от лейтенанта Г. своего золотого жука.
– О да! – ответил он, заливаясь ярким румянцем. – На другое же утро! Ничто не разлучит меня теперь с этим жуком. Знаете ли вы, что Юпитер был прав?
– В чём Юпитер был прав? – спросил я, и меня охватило горестное предчувствие.
– Жук – из чистого золота!
Он произнёс эти слова с полной серьёзностью. Я был глубоко потрясён.
– Этот жук принесёт мне счастье, – продолжал Легран, торжествующе усмехаясь, – он вернёт мне утраченное родовое богатство. Что ж удивительного, что я его так ценю? Он ниспослан самой судьбой и вернёт мне богатство, если только я правильно пойму его указания. Юпитер, пойди принеси жука!
– Что? Жука, масса? Не буду я связываться с этим жуком. Несите его сами.
Легран поднялся с важным видом и вынул жука из застеклённого ящика, где он хранил его.
Жук был действительно великолепен. В научной ценности находки Леграна не могло быть сомнений – натуралисты в то время ещё не знали таких жуков. На спинке виднелись с одной стороны два чёрных округлых пятнышка и ниже с другой ещё одно, подлиннее. Надкрылья были удивительно твёрдыми и действительно блестели, как полированное золото. Тяжесть жука была тоже весьма необычной. Учитывая всё это, можно было не так уже строго судить Юпитера. Но как мог Легран разделять суждение Юпитера, оставалось для меня неразрешимой загадкой.
