Отплывали, но опять,
Как ослы, упрямы,
Под собой рубили сук,
Вновь держали путь на юг,
Возвращались под каблук
Этой дикой дамы.
Все безумней лик ее
Чтили год от года, —
В упоенье, в забытьи
Отрекались от семьи,
Звали кладбища свои
Алтарем народа.
Кровью куплена твоей,
Слаще сна и крова,
Стала больше, чем судьбой,
И нежней жены любой —
Женщина перед тобой
В полном смысле слова!
Встань! Подобная жена
Встретится нечасто —
Южной Африке салют,
Нашей Африке салют,
Нашей собственной салют
Африке — и баста!
Пэджет, член парламента
Как уцелеть под бороной —
Известно жабе лишь одной;
Однако бабочка с высот
Советы жабе подает.
Член Парламента Пэджет был говорлив и брехлив,
Твердил, что жара индийская — «азиатский Солнечный Миф».
Месяца на четыре он приперся к нам в ноябре,
Но я был жесток, я сказал: уедешь лишь в сентябре.
В марте запел кокил[3]: Пэджету горя нет,
Отдыхая, зовет меня «Чванный брахман», «дармоед»,
Позже — розы стали цвести. Был гость весьма вдохновен,
Утверждал, что жара безвредна — Пэджет, парламентский член.
Привязалась в апреле потница: зноем дохнуло с небес.
Москиты, песчаные осы знали: Пэджет — деликатес.
Опухшее и пятнистое, прибитое существо!
Опахала братьев-арийцев мало спасали его.
В мае бури пошли пылевые; Пэджет совсем приугас,
Прелести нашего климата вкушая за часом час.
Пиво хлебал дней десять — и дохлебался, подлец;
Лихорадку схватил небольшую — решил, что «уже конец».
В июне — дизентирия, вещь простая для наших мест.
Согнулся осанистый Пэджет, стал говорить про отъезд.
Слова «дармоед», «брахман» — не были больше в ходу,
Он дивился тому, что люди выживают в таком аду.
Трясучку схватил в июле, сущие пустяки.
Пэджет сказал: от холеры помирать ему не с руки,
Ныл про «восточную ссылку», вспоминал со слезами семью,
Но я-то почти семь лет уже не видел мою.
Однажды — всего-то сто двадцать, знаем такую жару! —
В обморок хлопнулся Пэджет, с трудом плетясь по двору.
Пэджет, клятвопреступник, сбежал, вполне изучив
На собственной шкуре, на практике — что такое «Солнечный Миф».
Я его проводил с усмешкой, но был душою жесток:
Сколько же дурней пишет, что рай на земле — Восток.
Да притом еще и пытается править в такой стране…
Еще одного такого пошли, о Господи, мне!
Муниципальная хроника
«Болезней в Хезабаде, Бинкс,
Все меньше! Как же так?»
«О, чистота сортирных труб
Есть высшее из благ!
Я это осознал навек!» —
Сказал честнейший человек.
Под вечер в августе, в костюм белейший мой одет,
Я объезжал наш Хезабад: прогулка не во вред.
Вруд мой уэльский жеребец увидел: мчится слон,
Он ждет супружеских утех — и скачет под уклон!
Слон без погонщика! И я решил, судьбу кляня,
Что за слониху этот слон решил принять меня.
К чему такая встреча мне? Чтоб не терять лица,
Я в город повернул скорей, хлестнувши жеребца.
Коляска затрещала вдруг, и проклял я судьбу:
Уэльсец вытяхнул меня — в сортирную трубу,
Затем последовал удар: с трудом припомяну
Моей коляски бедной хруст, доставшейся слону.
Дыша миазмами во тьме, я понял, что погиб;
В коллектор главный я пополз, над ухом чуя хрип:
В четыре фута у трубы должна быть ширина, —
Лишь дюйм — от головы моей до хобота слона.
Слон все ревел, и я в трубе запуган был весьма,
Но глубже влезть уже не мог в густой затор дерьма.
Со страха мерз я и стоял, судьбу свою кляня, —
А слон все так же норовил добраться до меня.
Хоть он промазал — мне с тех пор досталась седина.
Потом погонщик прибежал и отогнал слона.
Я двинул в городской совет и даже не был груб:
Я предъявил себя — и нет с тех пор забитых труб.
