И Галатея распускает злато

Своих волос, и Титир в должный час

В тени опочивает, как когда-то, —

Пока цветы в полях ласкают глаз

(Будь по-другому — осудите строго) —

И Доуро, и Ганг запомнят Вас.

Итак, решусь: пусть речь моя убога,

Пока о Вас вещает Аполлон,

Да не прервется и моя эклога.

Там, где Парнас высоко устремлен,

Источник бьет, укрыт лесною тенью,

Кристальной влагой орошая склон.

Течет вода, с медлительною ленью

На почвы, беззаботным ручейком

Скользя по белоснежному каменью,

Струясь во благолепии таком,

Что птицы распевают звонче, слаще,

Поскольку их восторг неизреком.

Так ясен тот ручей в парнасской чаще,

Что камешки прелестные на дно

Сочтет любой, сквозь гладь воды смотрящий.

Ни пастухи не бродят в той стране,

Ни их стада, — и тишина дубравы

Незыблема на горной вышине.

Там все растенья жизнедатны, здравы,

Лишь в середине тех лесов нет-нет

Встречаются злокозненные травы.

Лиловыми лилеями одет

Там каждый луг, — там роза благонравно

Лилеи белой повторяет цвет.

И мирты свод листвы смыкают плавно,

Хрусталь Венеры — чистая вода

Таится там от взоров дерзких фавна.

Там майоран и мяту без труда

Найти возможно, ибо неизвестны

Ни беспощадный зной, ни холода.

Река туда свершает путь чудесный,

И надо всей безлюдною страной

Сверкает зеленью шатер древесный.

Прекрасной нимфе забрести одной

Туда пришлось однажды ненароком

И в чаще переждать полдневный зной.

Пресытившись жестоким солнцепеком,

На травную постель легла она

И любовалась ласковым потоком.

Ее пленили сень и тишина,

И внятный в кронах колыбельный шорох,

Способствующий приближенью сна, —

И птичий гомон радостный в просторах;

Так нежно клонит сей чудесный хор

К часам раздумий, плавных и нескорых.

И нимфа, чтоб обрадовать сестер,

Пустилась в предвечерии нежарком,

По чащам и лугам окрестных гор.

И возвестила, возвратясь, товаркам

О радости в неведанном краю,

Что ей была божественным подарком.

И просьбу им поведала свою:

Когда для них не слишком трудно это,

То вместе с ней направиться к ручью.

Чуть блеск явился пастуха Адмета,

И всех влюбленных горький час настиг

Безжалостным пришествием рассвета —

Уже спешили нимфы напрямик

К тому ручью, и в утренней прохладе

Легко летел их звонкий переклик.

Одна из нимф бесчисленные пряди

Пустила биться по ветру вразброс,

Оставя их в божественном разладе;

Другая же, напротив, от волос

Освободила плечи дерзновенно,

Пленяя взоры тяжестию кос.

Эфира там была, и Динамена,

Зрил Феб нагими этих двух подруг,

В воде речной стоящих по колена.

И Ниса, и Серинга, что из рук

Тегейца Пана вырвались; Элиза

С Амантою, при каждой — верный лук;

И Далиана с ними, и Белиза,

Две тежуанки, коим красотой

Подобных нет в пределах парадиза.

И вот на склон горы необжитой

Взошли они: вот так на свод небесный

Грядет кортеж созвездий золотой.

Но два божка на круче густолесной,

Лишь двух из них завидя вдалеке,

Прониклись к оным страстию чудесной.

С тех пор долинам, кручам и реке,

Простым деревьям и кустам, стеная,

Они твердили о своей тоске.

Сколь многажды была струя речная

Принуждена смирить веселый бег,

Коль пеня слышалась очередная.

О как легко бы жар любви пресек