места от места, с которого изгнаны мы.

Мы, что все время сбивались с прямого пути,

свято желая хоть что-то святое найти —

окаменели сердцами, никто не припас

времени на доброту и на мудрость для нас.

Сделай же так, чтобы сгинула наша беда,

минула горечь… Мы скоро уйдем в никуда:

хлеба нам дай и вина, на тропу отведи,

и, наконец, беспощадным судом не суди.

Альфред Гонг

(1920–1981)

Любящие

Сегодня у них — ни луны, ни балкона,

им страшен в гардинах малейший шорох.

Молча, в обнимку, лежат, ожидая

полночной смерти на мягких рессорах.

Лежат и зябнут, сцепивши руки,

веки смежа, ничего не желая.

(О как прежде сияла луна над постелью!..)

Славься, матерь-земля, славься, мачеха злая!

Под ливнем звезд разрастается громом

цикад и лягушек оркестр вековечный.

Лежат, обнявшись, молчат стесненно.

Каждое сердце — молот кузнечный.

Лежат, ожидая приезда смерти,

все прочее слуху чуждо, и зренью.

Последнее чувство живое — голод,

навеянный вянущею сиренью.

Так умирает человек

Благо тому, кто легко умрет,

благо тому, кто в постели умрет,

сладко заснет, никогда не проснется.

Благо мухе, погибшей в бокале крюшона.

Не дойдя до постели, до седины не дожив,

умирают, бывает, в воздухе, на воде,

бесследно ушедших земля поглощает,

и нет ни надгробия, ни эпитафии.

Умирают на колесе и в печи,

умирая, идут муравьям на прокорм,

умирают в песке, в снегу;

по именам даже ветер умерших не знает.

Благо мухе, погибшей в бокале крюшона.

Горе мухе, завязшей на липкой бумаге.

Горе мухе, которой ребенок, играя,

обрывает крылья и лапки,

и потом забывает ее на окне.

Боэдромион

Еще хоть однажды

произнести: «Сентябрь» —

вспоминая любой сентябрь

из числа пережитых.

Кувшин на пороге.

От петли к косяку

тянется паутина. Ступай

домой и выстукивай знак:

«Сентябрь».

Уже пушинки парят

над тлеющим терном.

Скоро твоя перчатка сочтет

пустые гнезда.

Потом иди. Не прощаясь, иди

дальше, вперед — и вернись.

Кто в сентябре — сентября

не избегнет, останется здесь

на сто лет за решеткой.

Вырвись. Брось.

Сотри это сонное слово:

«Сентябрь».

Американцы

Приходили они, приходили

иная зелень в их краях,

другой туман —

приходили они, оставались:

здесь была свобода молиться

своему Богу,

и свобода — деньгам.

Приходили они, оставались,

вносили в здешнюю тишину

слово наших широт

тащили мы, словно горбы, наши воспоминанья:

октябрь — ты, охотничий рог в Уэльсе;

крылья мельницы где-то под Бредой,

мешочек кастильской земли,

Священное Писание, — а на форзаце

родословное древо:

«Адам Дирлам зачал двое сыновья…»

Мы грезили, мы оставались.

В едином тигле плавилось преходящее.

В едином тигле возникала разливка:

народ, жесткий, несокрушимый

как его мечта о свободе,

о праве быть счастливым —

весна в Калифорнии, ее смех,

соль Атлантики в поцелуях,

жемчуг манхаттанского неона в зрачках,

мощь техасских ковбоев в ее кулаке,

неисчерпаемая, как полоса Ниагары, —

чело поднимается утру навстречу,

слушает зов чужих созвездий.

Ингеборг Бахман

(1925–1973)

Об одной стране, об одной реке и о многих озёрах

I Следы того, кто шел изведать ужас,