– Это не всё, – тихо сказала Таисия. – Есть ещё один фрагмент.

Новая запись. Голос Грауса – ниже, осторожнее, словно он понимал, что говорит нечто опасное даже для собственных ушей:

«…пять дней. Нам нужно продержаться пять дней. После этого всё изменится.»

Голос Валида Усташи: «Пять дней? Что же произойдёт через пять дней?»

«Это вас не касается. Выполняйте приказ»

Запись кончилась.

– Пять дней, – повторил император, и в его детском голосе звучала взрослая тревога. – Что-то должно случиться через пять дней. Что-то, что изменит баланс сил в секторе.

Я молчал, но мой мозг уже работал, перебирая варианты. Подкрепление из неожиданного источника. Граус, который обычно не упускает случая похвастаться своими планами, вдруг становится скрытным даже с собственными адмиралами.

– Александр Иванович, – Иван многозначительно посмотрел на меня, – что бы это ни было, мы должны быть к этому готовы. И сыграть на опережение…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: планета Новая Москва-3.

Дата: 15 августа 2215 года.

Напряжение в приёмной кабинете первого министра отчетливо нарастало. Или плазменной саблей – что, учитывая присутствующих, казалось всё более вероятным исходом.

Три адмирала ожидали Грауса уже сорок минут. Сам первый министр задерживался на правительственном совещании, и с каждой минутой воздух в комнате становился всё более наэлектризованным. Так бывает перед грозой, когда небо ещё чистое, но волосы на руках уже встают дыбом, а во рту появляется металлический привкус надвигающейся беды.

Контр-адмирал Никита Викторович Должинков стоял у панорамного окна – высокий, с безупречной военной выправкой, которую не могли сломить ни поражение, ни потери. Левая сторона его лица была покрыта свежими ожогами: розовая, блестящая кожа регенерировала, стягивая черты в жёсткую маску, но шрамы останутся навсегда. Напоминание о бое у Константинова Вала, где его 8-я «линейная» дивизия Тихоокеанского космофлота была разгромлена почти до последнего корабля.

Чудом он вырвался из ловушки на флагманском линкоре «Владивосток». Чудом – или не совсем чудом. И именно это «не совсем» висело сейчас в воздухе, отравляя атмосферу приёмной невысказанными обвинениями.

Вице-адмирал Валид Усташи расположился в кресле у противоположной стены – расположился с той показной небрежностью, которая должна была демонстрировать превосходство, но на деле выдавала нервозность человека, готовящегося к схватке. Бывший османский офицер, перешедший на службу Российской Империи после тёмного конфликта с собственным командованием – о подробностях которого ходили самые разные слухи. Его единственный глаз —пустая глазница была прикрыта чёрной повязкой с серебряным имперским орлом – следил за Должинковым с холодным вниманием хищника.

После гибели графа Шереметьева все при дворе пророчили Усташи должность командующего Тихоокеанским космофлотом. Старший по званию, самый опытный, самый жёсткий. Оставалось лишь дождаться официального назначения.

И был ещё контр-адмирал Валериан Суровцев. Он стоял в стороне от обоих, у книжного шкафа с антикварными изданиями в кожаных переплётах – книгами, которые первый министр наверняка никогда не открывал. Молодой – слишком молодой для своего звания, как шептались многие за его спиной. Командир эскадры гвардейских «золотых» крейсеров, тех самых, что отступили от Суража-4, сохранив большую часть состава.

Лицо Суровцева было непроницаемым, но глаза – внимательными и цепкими. Он наблюдал за двумя другими адмиралами так, как опытный картёжник наблюдает за партией, в которую пока не вступил, но уже просчитывает ставки и вероятности.

Тишина в приёмной была особого сорта – хрупкая, звенящая тишина, что наступает за мгновение до взрыва.

Должинков нарушил молчание первым.

Он развернулся от окна – медленно, всем корпусом, – и полуденный свет упал на обожжённую сторону лица, превратив её в маску из розового воска. Его глаза встретились с единственным глазом Усташи, и в этом взгляде было столько холодной ярости, что Суровцев невольно напрягся.

– Вы бросили мои корабли под огнём противника.

Голос контр-адмирала был ледяным – чистый, концентрированный холод, от которого температура в комнате словно упала на несколько градусов. Так говорят люди, которые уже приняли решение и теперь лишь оглашают приговор.

Усташи дёрнулся в кресле:

– Чёрт возьми, ты же сам первым бросился защищать отход эскадры! Какого дьявола ты теперь предъявляешь претензии?

– Мои действия, в отличие от ваших, рационально объяснимы, – Должинков сделал шаг вперёд, и Суровцев заметил, как напряглась охрана у двери. Гвардейцы-преображенцы в тяжёлых бронескафах – личная охрана первого министра, люди с неограниченными полномочиями. – Остатки моей дивизии – десять кораблей, включая флагманский линкор «Владивосток» – после нападения на нас кораблей Хромцовой были отрезаны от основных сил. Мне не оставалось ничего другого, кроме как развернуться носом к противнику и принять бой. Но вы, вице-адмирал…

– Что – я? – закипала горячая кровь Усташи.

– Вы могли вернуться в сектор и вытащить нас.

– Что ты несёшь, Никита? Тогда бы мы все вместе остались там летать в виде космического мусора! Ты же знаешь Хромцову и Василькова – этих жестоких ублюдков!

– Не говорите того, чего не знаете, – отрезал Должинков.

В его голосе появилась сталь, закалённая в огне и крови. Суровцев выпрямился, почувствовав, что разговор переходит в необратимую фазу.

– Может, Хромая и такова, какой вы её описали, – продолжил контр-адмирал, – но не Васильков. Именно он, когда мои последние корабли нещадно расстреливали канониры 5-й «ударной» дивизии Агриппины Хромцовой, на своей «Афине» прикрывал нас корпусом собственного крейсера. Чтобы по нам не стреляли.

Усташи замер. Его единственный глаз расширился.

– Что ты сказал?

– А затем Васильков и вовсе отпустил «Владивосток» на все четыре стороны. Просто отпустил. Без условий, без требований, без попытки завербовать или обменять.

Голос Должинкова дрогнул впервые за весь разговор – боль человека, пережившего что-то, изменившее его понимание мира.

– К сожалению, остальные корабли моей дивизии получили настолько серьёзные повреждения, что не могли продолжать движение и тем более совершить прыжок через подпространство. Поэтому вынужденно достались в качестве трофеев противнику.

– Вот здесь и появляется вопрос.

Голос Усташи изменился. Стал мягче, почти вкрадчивым – и от этой мягкости по спине Суровцева пробежал холодок.

– Как так получилось, что наш непримиримый враг вдруг отпускает одного из адмиралов противника? Да ещё на флагмане? Враг, который, по твоим же словам, рисковал собственным кораблём, чтобы тебя защитить?

Слово повисло в воздухе, не произнесённое, но услышанное всеми. Предательство. Хуже было только обвинение в трусости. И Усташи только что обвинил в нем своего боевого товарища.

Лицо контр-адмирала побелело. На эмоциях от потери своих кораблей и людей, от унижения и несправедливости обвинения, Никита Викторович схватился за эфес плазменной сабли.

– Как вы смеете…

– Я просто задаю вопрос, – Усташи развёл руками с притворным миролюбием. – Вопрос, который зададут многие, когда узнают подробности твоего чудесного спасения.

«Жидкая» сталь клинка вышла из эфеса с характерным шипением активирующейся плазмы. Голубое свечение озарило изуродованное лицо Должинкова, превратив ожоги в нечто демоническое.

– Я вызываю вас, на поединок чести, вице-адмирал. Здесь и сейчас!

Усташи побледнел. Потом побагровел – кровь прилила к лицу так резко, что казалось, сейчас лопнут сосуды. Его единственный глаз готов был выскочить из орбиты.